— Вы думаете, она взобралась на парапет и прыгнула? Или споткнулась и упала? — Пауэрскорт снова ощутил манящую власть воды.
— Они считают, что разницы нет. Так и так в падении ее тело перевернулось — это докторовы слова, не мои, — и она летела головой вниз, пока не ударилась о каменную боковину мостика. Вроде бы удар оказался смертельным.
— Вроде бы? Так они что, не уверены в этом?
— Бедняжка пробыла в воде сорок восемь часов. Они считают, что удар сделал свое дело, но, кроме того, полагают, что она еще и утонула, — в общем, подстраховаться хотят. Тело плавало лицом вниз во рву, когда его увидели Кеннеди. Такая кентская, знаете ли, Офелия.
Пауэрскорт внимательно посмотрел на Клейтона. Полицейские инспекторы не каждый день ссылаются на Шекспира и полотна Уотерхауза и Милле. А что, если Летиция Мартин знала о Тамаре Керенковой, вальсирующей с ее мужем на санкт-петербургских паркетах, подумал вдруг он. А может, супруги как-то эту ситуацию обговорили, разрешили? Может, последний приезд Мартина в российскую столицу означал для его жены предательство их любви? И не было ли чудовищной иронии в том, что Мартин, по существу, сохранил данный жене обет верности — конечно, если он его давал. Потому что не сообщил Керенковой, что он в Петербурге, и именно этим так сильно ее озадачил. Пауэрскорт смотрел вниз, на воду, и задавал себе эти безответные вопросы. Он попытался вообразить отчаяние, которое охватило Летицию Мартин при мысли, что Родерик вернулся к ней только для того, чтобы предать ее снова.
— У вас задумчивый вид, милорд, — сказал Клейтон. — Что-нибудь показалось странным здесь, наверху?
— Только то, как недолго приходится падать, чтобы убить себя. Конечно, она могла оступиться. Или, как мы оба знаем, ее могли столкнуть. Я пытаюсь представить себе, как миссис Мартин относилась к тому, что ее муж снова уехал в Россию. Возможно, ей было известно, что у него там любовница, — имени ее, конечно, она могла не знать, но о том, что она есть, — вполне. Жены обычно знают такие вещи. А потом ей показалось, что он к ней вернулся. Все эти рассказы о требованиях секретности, о том, что только премьер-министру известно, в чем состоит его миссии, — все это могло восприниматься ею как некая форма покаяния. И потом он уехал и умер, и горе ее — непереносимо. Это ведь двойное предательство: сначала он уезжает, чтобы снова встречаться с любовницей, а потом умирает, чтобы стать неуязвимым для упреков! Она погружается в пучину несчастья. Помните?
— Джон Ките, милорд, — с гордостью сказал инспектор Клейтон. — «Ода соловью», если мне память не изменяет.
— Ваша память прекрасно вам служит, инспектор. А теперь давайте оставим на время мои своевольные фантазии насчет миссис Мартин и ее состояния духа. Что за погода была в тот день? Дождь? Мокро? Легко было подскользнуться на этих камнях?
— Да, было мокро, милорд. Если тут наверху их было двое, дождь смыл все следы. Хотите побыть здесь еще, милорд? Или спустимся вниз и я попробую уговорить констебля принести нам чаю?
Пауэрскорт оглянулся напоследок с уверенностью, что придет сюда еще раз.
— Чай, заваренный констеблем Уотчеттом, — идея замечательная, инспектор. У меня есть еще вопросы, которые хотелось бы прояснить с вами в этой великолепной библиотеке, — говорил он, спускаясь по ступенькам в гостиную. И снова его заворожил вид воды во рву, ее неуловимое движение, живое мерцание и тут же, следом, полный покой. Может, семейству Пауэрскорт следует подыскать себе дом со рвом? Хорошо так сидеть у окна и, притворяясь, что читаешь, следить за изменчивым поведением воды… Да, неплохо, но тогда кому-то пришлось бы круглые сутки стоять на посту и вытаскивать близнецов каждый раз, когда они свалятся в ров — а они непременно будут падать в воду, да по нескольку раз на день.
Инспектор Клейтон снял веревку, ограждавшую вход в ту часть библиотеки, которая использовалась миссис Мартин как кабинет, и притащил туда два кресла. Констебль Уотчетт в дополнение к чаю принес еще и кексу с изюмом.
— Обещание? — с набитым ртом произнес Пауэрскорт.
— Обещание? — недоумевая, переспросил Клейтон.
— Прошу прощенья, — сказал Пауэрскорт, дожевав и запив кекс отличным чаем. — Я спросил, оставила ли миссис Мартин завещание? И кстати, если уж на то пошло, оставил ли его мистер Мартин?
Инспектор вздохнул. Пауэрскорт, кажется, попал в больное место.
— Должен признаться, милорд, что очень мне не нравится история с этими завещаниями. Поверенные Мартинов — «Эванс, Уилкинсон и Рэгг» из Тонбриджа. Честно скажу вам, милорд, когда я приступил к делу, у меня оставались незаконченными предыдущие два. Поэтому я поручил констеблю Уотчетту написать им от моего имени. — Как бы письмо это не оказалось сдобрено мудростью, пригодной скорей для местного паба, чем для юридической конторы, подумал Пауэрскорт. — В общем, пришел ответ на мое имя, с указанием, что мне следует лучше исполнять свои обязанности, то есть, в частности, самолично входить в контакт с юристами покойной, а не поручать малограмотным подчиненным адресоваться тем, кто выше их по положению. Я написал письмо с извинениями, но они так и не ответили. Это нескладно вышло, милорд, и теперь мой главный констебль через день спрашивает о завещаниях.
Пауэрскорт улыбнулся:
— Не беспокойтесь, инспектор. Я знаю, что такое бюрократы. Дайте мне адрес этих Эванса, Уоткинсона и Рэгга, я завтра к ним заеду.
— Вот спасибо, милорд! Могу сказать, что не нашел никаких следов завещаний в бумагах супругов Мартин: скорее всего, для надежности они хранили их у поверенных.
— Еще один вопрос, инспектор. Это касается причин смерти миссис Мартин. Нет ли каких-нибудь признаков того, что она получала известия от мужа, когда он был в России, — письма или телеграммы?
— Телеграммы? Нет, мне не попадались, милорд.
— Вам может показаться, что я тороплюсь с выводами, инспектор, но, прошу вас, будьте снисходительны к усталому сыщику, чьи умственные способности увяли от длительного пребывания в России и от ее суровых морозов. — Пауэрскорт налил себе еще чаю и решил, что съест второй кусочек кекса, если сумеет убедительно изложить свое предположение.
— Суть примерно такова. Мартин, если вы помните, виделся с царем во дворце, расположенном примерно в пятнадцати милях от Санкт-Петербурга. Далее. Мартин встречался с царем один на один. Это означает, что вопросы, обсуждавшиеся во время этой встречи, представляли собой чрезвычайную важность, имели государственное значение или были столь деликатного свойства, что государь не хотел, чтобы кто-нибудь еще прослышал о них. Допустим, однако, что некто в окружении царя имеет свои подозрения насчет того, о чем шел разговор. Он следует за Мартином в Санкт-Петербург. Тот, однако, успевает отправить жене послание, в котором сообщает нечто, что ему стало известно. Потом, когда его обнаружили, его пытали, пока он не сознался и вдобавок не рассказал и о том, что передал информацию жене. Они убили его и спустили тело под лед в реку. А несколько недель спустя явились сюда и убили его жену, бросив ее тело в ров. К тому времени, когда Кеннеди обнаружили тело миссис Мартин, ее убийцы, следуя в Санкт-Петербург, были уже на полпути, где-нибудь в Гамбурге или Берлине.
Инспектор Клейтон смотрел, как гаснет в окне свет дня. Скоро совсем стемнеет, а во тьме этот дом всегда наводит на него тоску.
— В изложенном вами я поставил бы только один вопросительный знак, милорд, — произнес он, глядя, как тот нацеливается на еще один кусок кекса. — Если вас пытают и вы, предположим, своим мучителям во всем признались — зачем же рассказывать им о том, что вы еще с кем-то делились?
12
Д. Ките. Ода соловью. Перевод И. Дьяконова.