Изменить стиль страницы

Он был ошеломлен ее порывом и сидел молча и неподвижно, ничего не понимая. Гнев и обида растаяли и исчезли, смытые потоками покаянных слез молодой женщины. Он поднял ее, посадил к себе на колени и начал утешать, покачивать, поглаживать пышные рассыпавшиеся волосы, вытирать пальцами горячую соленую влагу.

— Ну-ну, Джинни, малышка, не надо, не плачь, — шептал Марк. — Не надо, моя родная, успокойся. Все хорошо, все в порядке, тебе все это просто приснилось. Не плачь, любовь моя, не терзай себя. Все позади.

Вирджиния хоть и не слышала его слов, но зато ощущала биение его сердца, ласковые движения его рук и поняла, что он простил ей глупые, жестокие и неискренние слова. И она всхлипнула еще раз, другой, третий, потом прижалась к нему, подняла мокрое лицо и наконец решилась взглянуть ему в глаза.

Они сияли таким чувством, что у нее закружилась голова.

Губы Вирджинии шевельнулись, желая выразить то, что давно бурлило и кипело в ее груди, не находя выхода, но, не сумев издать ни единого звука, сказали все по-другому — жарким, страстным поцелуем.

Когда влюбленные сумели все же оторваться друг от друга, оба дышали так тяжело, будто только что закончили марафонскую дистанцию.

О, Марки, прости меня, — едва переведя дух, начала Вирджиния. — Я не должна была говорить тебе этих гадких и подлых слов. Но я… я просто не знала, что мне делать.

Не волнуйся, любовь моя, это я, как последний дурак, попался на твою удочку, А ведь мне уже давно все известно.

Известно? Что? Что тебе известно?

Эдвина призналась во всем. Сегодня утром, — напечатал Марк и гордо посмотрел на свою возлюбленную. — Не скрою, это моя заслуга. — Тут он засмущался и скромно добавил: — Но это не важно. А важно то, что обвинение против тебя будет снято сегодня в первой половине дня. Наверное, уже снято. Ты свободна, любовь моя, свободна от всех подозрений, обвинений, наветов и прочих инсинуаций. Свободна!

Вирджиния смотрела на слова, появившиеся на экране монитора, широко открытыми глазами, ничего не понимая. Потом покрылась мертвенной бледностью и ответила:

Эдвина?! Но, Марки, ты ошибся. Это не Эдвина. Я все знаю, Марки, знаю, что там произошло.

И она поспешно и как можно короче изложила все, что узнала от Габриэллы, и то, что вспомнила самостоятельно.

Марки, она сказала, что убьет его, если я проговорюсь. Пойми, как только станет известно, что Эдвина арестована, Крис ни перед чем не остановится. Она сумасшедшая, Марки, опасная сумасшедшая. Ты должен сделать что-нибудь, что угодно, чтобы защитить моего Джерри. Она убьет его, убьет!!!

Успокойся, любовь моя. Я знаю, что это Кристин. И за ней уже выехали. А Джерри уже третий день находится под наблюдением. Ты веришь мне? Правда, ему ничто не грозит. Эд по моему совету нанял охрану для него. В этот санаторий даже мышонок сейчас не проберется, не показав удостоверения личности. Но, полагаю, в настоящий момент это излишне. Кристин уже должна быть в участке. Я сам видел, как на задержание отправились целых три машины. Ну же, родная, успокойся, не дрожи. Хочешь, я позвоню в участок и спрошу, привезли ли ее?

Вирджиния закивала, вскочила, кинулась к одному телефону, но тут же вспомнила про другой, ближе, и рванулась в противоположную сторону. Марк, смеясь, поймал ее, прижал к себе, достал свой аппарат, набрал номер и коротко переговорил.

Все в порядке. Ее взяли. Не дома, правда. Арест Эдвины испугал ее и заставил пуститься в бегство, но скрыться ей не удалось. Это не так-то просто. Вот нас с тобой никогда бы не нашли, — хвастливо заявил он, сунул руку в карман и достал оттуда два паспорта. — Посмотри-ка.

Вирджиния взяла документы, но не открыла.

Скажи, Марки, это точно? Что Кристин арестована? Ты уверен?

Я разговаривал с Кремером. Это было поначалу его дело, пока прокуратура не вмешалась, он его и заканчивает.

А Джерри? Ты уверен, что…

Марку очень хотелось хоть на короткое время расслабиться, забыть обо всем тягостном, гнетущем и страшном, связанном с убийством Лайонела Десмонда, и вкусить хоть капельку заслуженного удовольствия, но беспокойство Вирджинии должно было быть развеяно. В самую первую очередь.

И он снова взялся за телефон, связался со службой безопасности, охраняющей санаторий, потребовал, чтобы один из сотрудников сходил и лично убедился в том, что ребенок жив и невредим. Только после этого Марк заверил возлюбленную, что с ее братом все в полном порядке.

Если хочешь, я сейчас же отвезу тебя к нему, чтобы ты убедилась собственными глазами.

Но Вирджиния, к его безграничной радости, покачала головой.

Думаю, тебе необходимо отдохнуть. Ты же не спал всю ночь, насколько я поняла, — написала она. — Давай поднимемся в мою спальню, там тебе будет удобно. А я подумаю, чем бы таким вкусным накормить тебя. Габриэлла сегодня не придет, я отпустила ее на два дня.

Марк внимательно посмотрел ей в лицо, пытаясь прочесть на нем ответ на свой безмолвный вопрос, но не увидел ничего, кроме загадочной улыбки Джоконды. Он тяжело сглотнул, немного покраснел, с шумом выдохнул и неуверенно кивнул. Сделал шаг в ее сторону, протянул руку, но она легко ускользнула и подбежала к двери. Повернулась, поманила его за собой. Он последовал, как зачарованная крыса за волшебной дудочкой Нильса, и снова попытался схватить ее. Но Вирджиния лишь рассмеялась и отошла еще на пару шагов, остановилась и кинула ему такой красноречиво-призывный взгляд, что Марк едва не задохнулся.

Ну иди же, иди скорее, мы так долго ждали, приглашал этот взгляд. Подходи ближе, смелее, тебя ждет награда, заверял этот взгляд. Ну же, не сомневайся, уговаривал этот взгляд. Что же ты медлишь? Неужели я тебе не нравлюсь? Посмотри на меня повнимательнее, разве я не хороша? — дразнил этот взгляд. Ты мой герой, ты мой спаситель, ты мой возлюбленный, ты мой желанный, признавался этот взгляд и манил, манил, манил…

О да, ей и не нужно ничего говорить. Ее глаза, эти прекрасные, изумительные, красивейшие в мире глаза говорят яснее любых слов, думал Марк, приближаясь к ней и снова протягивая руки, но опять ловя лишь воздух.

Она снова ускользнула, взбежала на несколько ступенек, обернулась и вопросительно посмотрела: что же ты медлишь? Жестом позвала за собой. Еще две ступеньки, и опять оглянулась. И еще поманила.

Он следовал за ней, останавливался и снова продолжал путь, с радостью поддерживая ее игру, повинуясь малейшему жесту, движению брови, полунасмешливому подергиванию уголка рта.

Так они добрались до дверей спальни и на несколько мгновений замерли у порога, словно не решаясь перейти свой Рубикон.

Но вот Марк словно очнулся, сделал быстрое, почти незаметное движение, схватил ее на руки и прижал к груди.

— О, Джинни, — прошептал он и жадно впился губами в ее губы, приоткрывшиеся в ожидании его поцелуя.

Он длился и длился — секунды, минуты, почти часы… По крайней мере, так показалось обоим.

Не отрываясь от невыразимой сладости ее рта, Марк ногой распахнул дверь и вошел, приоткрыв один глаз, увидел кровать, и понес к ней свою драгоценную ношу, свой трофей, свою добычу, вырванную в тяжелой борьбе у безжалостного рока. Он нежно положил ее на прохладные простыни, разжал руки, чуть-чуть отстранился и долго-долго смотрел, наслаждаясь ее изысканной, изящной красотой.