— Ян! — умоляюще проговорил Каплан. — Скажи слово! Отговори его, сумасшедшего!
— Его не отговорит никто, — вставил Хольстен.
Почему он это сказал? — подумала Норма.
Тут впервые вмешалась в спор Александра Гордон.
— У меня предложение! Мы проголосуем. И ты подчинишься воле большинства.
— Никому и ничему я не подчинюсь, — сказал Сасаки. — Либо вы поможете мне и я сделаю все в институте, либо я сделаю все тайно. Одно из двух. Разве что ты изобьешь меня не до полусмерти, а до смерти, Эли.
Он не может быть предателем, подумала Норма. Хотя — почему нет? Может быть, именно он. Может быть, он непременно должен удостовериться, во что бы то ни стало должен, должен! Может быть, он фанатик, который из фанатизма рискует собственной жизнью, чтобы потом предать? Вспомни о Бейруте, сказала она себе. Вспомни о международном терроризме. Предательство или желание проявить себя, прославиться? Как часто одно вырастает из другого! В Никарагуа. В Ирландии. В Афганистане. В Пакистане. В Шри Ланке. В Иордании. Во всем проклятом Богом мире. Она перевела взгляд на Барски. Тому пришлось дважды прокашляться, прежде чем он проговорил:
— Мы проголосуем, Так. И ты подчинишься воле большинства, — повторил он слова Александры.
Последняя попытка, подумала Норма.
— Ну! — сказал Барски.
Сасаки молчал.
— Говори же, сукин ты кот! — воскликнула Александра.
— О’кей, — сказал Сасаки. — Проголосуем. У меня, конечно, тоже есть голос. А у фрау Десмонд нет. Извините, фрау Десмонд, я против вас лично ничего не имею. Но полагаю, что голосовать имеют право только члены нашей группы. Уверен, так же считают остальные. Вы согласны со мной? И не обидитесь?
— Да, — ответила Норма. — А об обиде и речи быть не может.
— Благодарю. И вот еще что: пусть ни у кого не возникнет никаких комплексов вины. Голосование будет тайным, согласны?
— Согласны, — сказал Хольстен.
Почему он выскакивает первым, подумала Норма. А сейчас нерв у него не дергается…
— А вы?.. — спросил Сасаки, возбужденный до предела.
— Пусть будет так, — сказала Александра.
— Эли?
— К чему голосовать, если ты все равно поступишь по-своему? — спросил Каплан. — Если ты решил сделать это во что бы то ни стало. Зачем ты согласился с голосованием?
— Потому что я не герой, — сказал японец, поправляя очки. — Потому что я наложу в штаны при одной мысли о том, что вы — против, а я… я должен сделать это, не знаю даже где… Я… я чувствую себя уверенным, когда со мной рядом вы. Здесь, в клинике, я в полнейшей безопасности. Все вы будете заботиться обо мне. И сделаете все необходимое, если я ошибся в расчетах. Но ничего такого не случится. Вот увидите!
— Все-таки ты побаиваешься, — сказал Каплан.
— Еще бы, — улыбнулся Сасаки. — Но я… у меня будет легче на душе, если большинство проголосует «за» и я смогу остаться в клинике.
— Nebbich,[33] — сказал Каплан. — Если для тебя так лучше, давайте проголосуем.
— Спасибо, Эли. А ты, Ян?
— Я того же мнения, что и Эли, — сказал тот. — Помешать тебе поступить, как ты задумал, мы не в силах. У тебя свои права. Весь фокус в том, что у нас тебе действительно будет лучше, Так.
А Сасаки уже разрезал лист бумаги на полоски.
— Вот! — сказал он. — Каждый берет по полоске и пишет на ней «да» или «нет». Фрау Десмонд собирает их в своей косынке. Нас пятеро. Ничейный исход исключается.
3
Закон Мэрфи, подумала Норма. Я всегда верила в закон Мэрфи. Вот он: если сделка имеет малейший шанс сорваться, она сорвется.
Она стояла у окна с косынкой в руке и внимательно смотрела на каждого из подходивших к ней со свернутой бумажкой в руке. На нее не смотрел никто. Из-за убегавших туч как раз выглянуло вечернее солнце.
Не верь я в закон Мэрфи, подумала Норма, я бы еще надеялась, что большинство проголосует против опыта Сасаки на себе, а не за. И тогда, как знать, Сасаки может не хватить смелости произвести его в другом месте. А если смелости хватит, пусть вакцина окажется неэффективной и он заболеет, как Том! Какие ужасные мысли приходят мне в голову, подумала она. Но все-таки лучше, чтобы заболел и изменился один человек, чем полмира. Если найти вакцину против вируса невозможно, это снимет угрозу для всех. Если выяснится, что защиты от вируса нет, прекратится и террор. Я знаю: если этот вирус для Soft War не годится, они бросятся искать другой. И так далее. И если они не найдут ничего подходящего, если им никак не вырваться из атомной спирали — значит, атомной войны не миновать. Ларс Беллман сказал, что на десять-двадцать лет взаимное атомное запугивание может еще затянуться, но на больше — нет. Нет, добром это не кончится. А из-за кого терпеть? Из-за детей, конечно. Из-за Ели. Из-за других. Им-то жить и жить еще — если выйдет. И тогда мы с Яном тоже останемся в живых. Хочу я, честно говоря, прожить еще лет двадцать-тридцать? Да, из-за Яна. Фу ты, подумала она, что за сентиментальная чепуха. Положим, он мне нравится. Мало ли кто кому нравится. Я любила Пьера; он погиб, а я живу. Можно все преодолеть и пережить. Или наоборот. Мне может сколько угодно нравиться Ян, и тем не менее я тоже могу погибнуть, умереть, и ни о чем больше не помнить, и ни о чем больше не тревожиться. Так было бы даже лучше. Если мы останемся в живых и у нас будет любовь, это закончится страданиями и горем. Как всегда.
Она испуганно вздрогнула, когда Сасаки сказал:
— Посмотрим, фрау Десмонд! — Он начал разворачивать сложенные бумажки, стоя прямо перед ней. И вдруг весь просиял. — Я знал! — воскликнул он. — Знал!
Сейчас еще запляшет от радости, подумала Норма.
— Четыре раза «да»! И только один «нет»! — Сасаки был просто счастлив. — Четыре «да»!
Все стояли с непроницаемыми лицами.
— Значит, я останусь в клинике! Благодарю вас! — радостно воскликнул он. — О-о, посмотрите, посмотрите! — и он указал на окно.
Черные и фиолетовые грозовые тучи стянулись над южной частью города широким полукружьем так близко, что, кажется, протяни руку и дотронешься; сияла и переливалась в лучах заходящего солнца радуга.
— Это к счастью. К счастью для всех нас! — восторженно проговорил он.
Так и должно было случиться, подумала Норма. Закон Мэрфи.
4
— «И они пали в его объятия, и осыпали поцелуями, и отвели во дворец, где облекли его в дивные одежды, и возложили на его голову корону, и дали ему в руки скипетр, и он стал властелином города, который стоял на берегу реки», — читал Барски, сидевший рядом с кроватью дочери. Он держал в руках томик сказок Оскара Уайльда. Голос его звучал мягко, проникновенно. В затемненном углу детской устроилась Норма.
— «И был он справедлив и милосерден ко всем. Он изгнал злого Волшебника, Лесорубу и его жене послал богатые дары, а сыновей их сделал вельможами. И он не дозволял никому обращаться жестоко с птицами и лесными зверями и всех учил добру, любви и милосердию. И он кормил голодных и сирых и одевал нагих, и в стране его всегда царили мир и благоденствие.
Но правил он недолго. Слишком велики были его муки, слишком тяжкому подвергся он испытанию — и спустя три года он умер. А преемник его был тираном».
Барски опустил книгу. Еля заснула и во сне улыбалась.
— Спит, — прошептал Барски.
— Уже давно, — шепотом ответила Норма.
Он поднялся, поцеловал дочку в лоб, поправил одеяло, осторожно положил поверх него руку Ели. Норма тоже встала. Она видела, как Барски перекрестил дочку, и первой прошла в просторный кабинет. Барски погасил в детской свет и прикрыл за собою дверь.
— Поговорим о науке, Ян, — сказала Норма. — Я вас внимательно слушаю.
5
— Вы помните, что ДНК находится в ядре каждой клетки, — как опытный лектор начал Барски. — Она — носитель генетической информации. При делении клеток должна обеспечиваться возможность передачи информации. В «Атлантике» я объяснял вам структуру ДНК, три ее измерения. И с чего начинается передача информации, вам тоже известно: когда две взаимообвивающиеся молекулы ДНК раскрываются подобно застежке-«молнии».
33
Вряд ли (иврит).