VII
Чайки носились с криком вокруг рыбного рынка, около железнодорожного моста покачивались на воде утки, греясь в лучах солнца. На темном скалистом массиве Мариабергет вырисовывалась лестница крыш, уходящая вверх по склону к стройной медно-зеленой башне и к голубому небу.
Оке видел холмы Сёдэр, словно картину, вставленную в рассохшуюся оконную раму комнаты на третьем этаже в районе Меларторгет. Его впустили две девчушки; они тут же затеяли веселую возню вокруг отца, только что вставшего с постели. Он подметал улицы в ранние утренние часы и старался урвать хоть немного времени для сна в первой половине дня.
Мать сидела с самым младшим на руках и продолжала кормить его грудью, не смущаясь присутствием Оке. Малыш повернул с любопытством свою головку, покрытую легким пухом, и радостно щурился на солнце. Потом снова зашарил в поисках белой, отяжелевшей от молока труди и недовольно заворчал, потому что не мог сразу найти сосок.
За две недели Оке узнал значительно больше людей, чем за всю осень и зиму. Его уже не пугали темные подворотни и переулки. Часто у него было такое чувство, что к нему присматриваются и узнают повсюду, где бы он ни появлялся в Старом городе. В продовольственный магазин на Стурторгет приходили покупатели со всех концов, и Энглюнд никогда не упускал случая подчеркнуть это.
Сегодня в магазин набилось невероятное количество людей, и покупатели ждали своей очереди в напряженном молчании. С каждым часом все жарче становилось за прилавком. Электрическая кофейная мельница урчала почти непрерывно, настойчиво звонил телефон. С лица Ингрид не сходила механическая улыбка; она отпускала товар с головокружительной быстротой.
– Христос воскрес! Что вам угодно?
Курт старался сохранять важный и неприступный вид. На его темной, лоснящейся от помады голове не оттопыривался ни один волосок, только лицо было бледнее обычного.
– Маргарин кончился – открой еще пару ящиков!
– Подай мне две большие селедки!
– Развесь еще картофеля!
Оке едва успевал выполнять сыпавшиеся на него приказания. Энглюнд отвечал по телефону.
– Но парню и в самом деле трудно сегодня со всем управляться… Ну ладно, придется обменять товар.
Он положил трубку и тихо выругался, вытирая потный лоб грязным рукавом.
– Фру Бьёрк с Вестерлонггатан. Картофель ей, видите ли, плохой отобрали!
– Я уже был там два раза, – пробормотал Оке.
– Она у нас постоянный покупатель, таким приходится угождать, – ответил Энглюнд.
Оке невольно подумал о той колбасе, которую покупали на пасху только самые бедные. На страстной неделе ее никто не брал, и она уже покрылась серой плесенью, когда ее убрали в холодильник. Оке сам мыл эту колбасу в теплой воде и натирал потом снаружи постным маслом, чтобы придать ей аппетитный вид.
Из этого, однако, не следовало, что Энглюнд пренебрегал мелкими покупателями – напротив. Поздно вечером после закрытия, когда измученные продавцы ушли домой, позвонил компаньон.
– Я еще не подсчитывал, но уверен, что сегодня рекордная выручка, – сообщил Энглюнд таким тоном, будто выиграл сражение.
Подсобное помещение и в самом деле выглядело так, будто в нем недавно кипел бой. Вокруг колбасорезки валялись мясные крошки. Слой грязных опилок на полу был усеян овощами, клочками бумаги, пустыми картонными коробками и щепками от поспешно вскрытых ящиков.
– Что-о! Я слишком дешево продаю цветную капусту?
В голосе Энглюнда зазвучали металлические нотки, жилы на шее надулись, как от удушья.
– Этот… этот скряга будет учить меня, как вести дела!
Он швырнул трубку и тут же отвел душу перед Оке, стремясь дать выход своему гневу:
– Как этот тип не понимает – в Старом городе не придумать лучшей рекламы, как продавать кое-что по заниженной цене! Здесь ведь большинство вынуждено считать каждое эре. Чем был этот магазин до того, как я поднял его оборот? И в каком состоянии были дела у него самого, пока мы не вошли с ним в пару? Десятки тысяч крон долга! Да об этом весь город знает!
Оке продолжал усердно подметать, стараясь не расхохотаться. Уж и весь город! Оскорбленное самолюбие превратило пронырливого торговца в какого-то наивного ребенка. Неужели он и взаправду думает, что полумиллионному населению столицы есть дело до какого-то мелкого лавочника?
– Хватит на сегодня, – сказал Энглюнд, когда Оке навел относительный порядок. – После праздника уберем как следует.
Он вытащил из толстой пачки денег три пятерки:
– Держи зарплату. Если хочешь, можешь взять с собой фруктов или еще чего-нибудь.
Оке стал неуверенно отбирать себе апельсины.
– Возьми вон из тех, они намного лучше, – хозяин указал на самый дорогой сорт.
Энглюнд явно хотел показать, что уж он-то не такой скряга, как компаньон. Оке поблагодарил и чуть не бегом заспешил домой.
Хильда почти всю страстную пятницу читала пасхальное евангелие и псалмы и предпринимала отчаянные попытки завербовать Оке в Армию спасения. Она встретила его в дверях с кокетливым хихиканьем:
– О, подарок для меня!
Она взяла апельсин, но руки дрожали так сильно, что он покатился по полу оранжевым мячиком.
– Смотри, как он спешит!
Хильда заковыляла вдогонку за апельсином и упала бы, не подхвати ее Оке. Глаза у нее помутнели, изо рта пахлопивом.
– Я не пьяная! Я уже сколько месяцев ни капли в рот не беру, – заверяла она.
Оке разделся до пояса и наполнил их единственный умывальный таз холодной водой. Хильда посмотрела на его обнаженный торс, и ее путаные мысли устремились по новому руслу.
– Теперь я старая и некрасивая, и мой мальчик никогда не приходит навестить меня.
Она всплакнула от жалости к себе самой и сникла на кровати кучкой серого тряпья. Оке задумался было над тем, кого она понимала под «мальчиком», однако он спешил и продолжал умываться. Его молчание раздражало Хильду, и она снова стала ныть, что совсем не пьяна.
– Я выпила только две бутылки пива. Уж столько-то можно позволить себе в праздник! – твердила она воинственным тоном, который был ему знаком по букинистической лавке.
Следовало бы подыскать себе другую квартиру, однако новая куртка и шапка, лежавшие на стуле, говорили в пользу того, чтобы он принял предложение Хильды остаться и платить ей десять крон в месяц. Только при такой квартплате Оке мог надеяться, что у него будет оставаться что-нибудь на одежду. Теперь ему становилось понятно, почему фирмы и магазины искали рассыльных, живущих в городе с родными. Зарплата не была рассчитана на то, чтобы рассыльный мог сам себя обеспечить, хотя рабочий день длился по десять – одиннадцать часов.
Но сегодня Оке был богат и свободен от забот. В бумажнике лежало около двадцати крон, а там, в безликой массе людей, есть человек, который ждет его…
Взять куртку? Нет, она выглядит слишком просто. Он решил ограничиться джемпером под пиджак, хотя вечера еще были прохладные.
В Железнодорожном парке листочки еще не собрались с духом выглянуть из почек, зато на клумбах пестрели гиацинты и зеленела молодая травка. Карин уже пришла. Ее весенняя шляпка и пальто перекликались по цвету с голубыми цветочками. Она чем-то напоминала хорошенькую фарфоровую пастушку, но явно нервничала.
– Почему ты не сказал мне, что ушел от букиниста? – спросила она. – Я пыталась разыскать тебя там еще с утра.
– А что случилось?
– Ничего особенного. Просто папа вдруг решил приехать в город, чтобы отпраздновать у меня пасху. К восьми часам я должна идти с ним в театр на оперетту.
Оке постарался скрыть свое разочарование:
– Он останется до тридцатого апреля?[39]
– Вряд ли, но на этот день я уже договорилась с компанией из нашей школы. Давай лучше встретимся первого мая!
– Тогда я буду занят, – возразил Оке обиженно.
Карин раздраженно рассмеялась и взяла его под руку:
– Чем же, если не секрет?
39
30 апреля – весенний шведский праздник.