Эту ихнюю восточную, самурайскую философию Конев не понимал, и понимать не хотел! Конечно, воин может погибнуть при выполнении боевой задачи! Более того, он должен быть к этому готов, потому что профессия у него такая. Такие правила игры! Но заранее сформированные и обученные части оболваненных самоубийц – это уже чересчур! Смертники – это одно. А высокое самопожертвование ради великого дела, гибель за Родину или при спасении товарища в бою – это совсем другое!
Такие человеконенавистнические антинародные государства как самурайская Япония, вообще, надо ликвидировать! И очень жаль, что высадка на Японские острова не планируется! Потому что японский народ ни в чем не виноват и его-то, как раз, надо бы освободить! А, этих микадо и прочих генералов-милитаристов самих к минам привязать, выдернуть чеку и пусть побегают!
Ну, ладно, это он отвлекся…
Муданьцзянь ему удалось уже охватить и с севера, и с юга. И выйти на окраину города… Бои идут ожесточенные! Самураи стоят до последнего. Смертники поганые… Мало они их бомбили в предыдущие дни! А восемнадцатого и девятнадцатого не бомбили вообще, потому что вся тяжелобомбардировочная авиация р а б о т а л а по Японии…
И разведка малость сплоховала. У них там оказывается укрепрайон похлеще, чем на границе! И пять пехотных дивизий обороняется!
Поэтому командарм решил чуть-чуть притормозить и дать возможность авиации отбомбиться сегодня по выявленным целям и в самом городе, и на оборонительных рубежах по рекам Мулинхэ и Муданьцзянь. А он пока подтянет к городу высвободившиеся гаубичные артполки большой мощности…
Лишь к утру двадцать второго августа войска Приморского фронта командарма второго ранга Конева, наконец, овладели важным укрепленным пунктом и узлом сопротивления противника городом Муданьцзянь. И двинулись дальше.
А Японское море еще с вечера, разгоняя волну, чертили линиями кильватерных струй линкоры, тяжелые и легкие крейсера, авиаматки и эсминцы Императорского флота Японии, практически в полном составе вышедшего на Владивосток… Урок, преподанный самураям военно-воздушными силами Тихоокеанского флота семнадцатого числа, похоже, впрок не пошел. Ну, что ж, повторение – мать учения…
Вчера капитан Галушка прилетел на решете. Поэтому сегодня не летал. И завтра не будет… Инженер сказал, что его аппарат починят дня через три… А может на чужой машине в рейд сходить? Угостить какого-нибудь самурая торпедой? Или взять бомб и махнуть, например, на Хакодате?
Он никак не мог позабыть белое, как мел, лицо Гали Якушенко…
Вчера, вернувшись из э т о г о вылета, не заходя домой, он сразу пошел к ней… Постучал… Она открыла, улыбаясь, с малышом на руках. Года еще нет Ваське… В таком возрасте ничего они не запоминают. Теперь только на фотографии отца и увидит… Галушка стоял в дверях и мял в руках фуражку, не зная, что сказать… Но ему ничего не пришлось говорить.
Она сразу все поняла. И только спросила:
– С а м видел?
Он кивнул. И лишь после этого ее лицо стало белеть. Он испугался, хотел ее подхватить. Но она отвела его руки и молча закрыла дверь…
Постояв немного перед дверью вдовы своего лучшего друга, капитан домой не пошел. Вернувшись на аэродром, он заперся один в каптерке и напился вусмерть… Очнулся только утром. От стука в дверь… Открыл… В каптерку зашел военком полка старший политрук Гапоненко. Посмотрел на него, на пустую тару. Ничего не сказал и вышел…
Хороший мужик у них комиссар. Понятливый… Это, наверное, потому что сам летчик. Не во всех полках комиссары летали. Их полку в этом смысле повезло. И на эскадру ходил вместе со всеми…
Похмеляться Галушка не стал. Пришел домой трезвый. И вот сидит теперь на кухне… И не знает, что делать дальше… А может, все-таки з н а е т? Детей они не нажили… А любовь… А была ли она у них? Хотя у нее, во всяком случае, судя по слухам, любовей было достаточное количество…
Качая бедрами, к нему подошла жена. Ее халат был небрежно завязан, предательски открывая грудь. Она села к нему на колени и стала целовать.
'Какая же ты лярва…' – подумал Галушка, аккуратно спихнул ее со своих коленей и сказал:
– Хватит, Лариса. Не надо… Больше я с тобой жить не буду.
Она отскочила от него с вытаращенными глазами… А потом закричала что-то, схватила и разбила об стенку тарелку, стоящую на столе… Он молчал. А она бегала по кухне, что-то выкрикивая, разбила еще две или три тарелки… Он встал и ушел в комнату. Она прибежала за ним, продолжая орать. Распахнутый халат вообще уже ничего не скрывал. Галушка смотрел на эту женщину и думал: 'И вот это… И только-то…'. А потом ушел из дому.
Вот, такая беда…
– Петр Никанорович, может, ты все-таки еще подумаешь? – Гапоненко вздохнул.
Галушка посмотрел на него и помотал головой.
Военком ситуацию понимал… И понимал, что эта женщина не постесняется, дойдет и до члена военного совета. Но, глядя сейчас на этого крепкого парня, настоящего моряка, пилота, и просто хорошего человека, Гапоненко решил его отстоять. И пусть они там что хотят, то и делают! Эта баба совсем нюх потеряла! Замордовала мужика! И что тут еще говорить!.. Нет, он знает, что сказать, если придется! А, скорее всего, придется…
– Ладно, Петро, делай, как знаешь… Что я не человек что ли! – старший политрук стукнул кулаком по столу и отвернулся, глядя в окно.
– Спасибо, Василь Палыч… – сказал капитан. Поднялся и вышел из кабинета.
С этого дня Галушка ночевал в каптерке. Откаряка была у него бронебойная. Ремонт бомбардировщика. И, кстати, это была чистая правда.
Потом они несколько дней подряд бросали мины на фарватеры у Японских островов.
А двадцать второго августа снова атаковали торпедами самурайские линкоры и крейсера… Потому что в море вышел практически в е с ь Императорский флот…
В небо поднялось сорок машин. Все, сколько было исправных, на тот момент в полку. И эскадру они раздолбали… Но назад их вернулось только девять из сорока… А Галушка опять уцелел. Заговоренный он, что ли?
Инженер осмотрел его изрешеченный ДБ (как будто и не чинили до этого) и сказал:
– Ничего страшного. Летать будет… Через неделю.
Капитан кивнул и пошел в штаб. Возле штаба он увидел пустую, тихо урчащую 'эмку'. Краснофлотец Тюкавкин, командирский шофер, отлучился по естественной надобности. А мотор, как обычно, не заглушил. Галушка, не раздумывая, сел за руль, нажал на газ и поехал в город.
Нарсуд он нашел методом опроса местного населения.
Петр написал заявление на развод и спросил:
– Когда?
Толстая, очкастая секретарша прочитала и глубокомысленно изрекла:
– Ну… Это будет зависеть от разных обстоятельств…
Галушка кивнул и вышел.
По пути в полк он заехал в винно-водочный и купил водки. На все деньги, что нашлись в карманах. Хватило еще на батон колбасы… Вернувшись на площадку, он подъехал к своему капониру. Штурман все понял без слов, подхватил ящик с бутылками и утащил в каптерку. А Галушка отогнал 'эмку' обратно к штабу…
К нему, задыхаясь, подбежал краснофлотец Тюкавкин и попытался что-то высказать. Но Галушка холодно посмотрел на него и сказал:
– З а т к н и с ь.
Краснофлотец моргнул и подавился словами.
Командир четвертого минно-торпедного авиаполка майор Портанский сидел за своим столом, тупо глядя перед собой. Не было больше никакого четвертого минно-торпедного…
Вернувшись из боя, он сначала еще что-то приказывал, куда-то звонил, кого-то куда-то посылал. Подписывал какие-то бумаги… А потом вдруг взорвался, выгнал всех из кабинета, сел и обхватил голову руками. К чему эта суета… Полка больше не было.
В том, п е р в о м вылете, семнадцатого августа, он потерял девятнадцать самолетов и четырнадцать экипажей. Из сегодняшнего, в т о р о г о вылета, не вернулась тридцать одна машина… Кого-то подобрали с воды летающие лодки. Почиковский звонил. Несколько экипажей… Везут…
Майору Портанскому хотелось достать ТТ и застрелиться… Там, в городке, десятки женщин ждут своих мужей, отцов своих детей. Но ждут напрасно… Что он им скажет? Господи, ну, почему он уцелел, а они погибли! Его торпеда попала! Стрелок-радист доложил… Они порвали самурайскую эскадру на части! Но, боже мой, как д о р о г о за это заплачено…