Когда Рожинский развернул стан в Тушино, новоявленному Дмитрию присягнули Великие Луки, Невель и города новогородского Заволочья. Здесь властно правил дерзкий честолюбец, ненавистик Шуйского наместник и воевода Федор Плещеев. Он был из тех, кто не верил, что в Тушино пришел прежний Дмитрий, а полагал, что за кем сила тому и царствовать. Он увлек за собой дворян, детей боярских, торговых люде и, собрав войско, готовил его к походу на Новгород и Псков.
Из Вологды, из Суздали, из Костромы прибывали гонцы проведать о царе Дмитрии. Царь и царица принимали гонцов. Прежде чем дойти до царской избы, ходокам надо было пройти сквозь польско-русский табор. Как им не подивиться сколь великую силу собрал тушинский царь супротив царя, засевшего в осажденной Москве?
Просторное междуречье Москвы-реки и Всходни превратилось в огромный укрепленный стан. В октябре Рожинский имел восемнадцать тысяч ратных, не считая посохи и всякой обслуги. Под началом Заруцкого собралось до тридцати тысяч казаков и гультящих.
Пройдя сквозь польские и русские таборы ходоки попадали к царю и царице. По обычаю простому смертному к царю не подойти, а надо пасть на колени. Упав на колени, многое ли разглядишь, к тому же на тысячу ходоков мог попасть один, кто видел прежнего царя Дмитрия, да и тот предпочитал помалкивать.
За Суздалью, за Костромой, за Вологдой, за Владимиром вся Северная Русь склонила голову перед тушинским царем. У Рожинского и у панов дух захватывало от больших ожиданий. Отмалчивалась Рязанская земля, да поперек стояла камнем Москва. А тут еще открылось, что на пути победоносного распространения тушинцев встал монастырь святого Сергия во имя святой Троицы, Сергиева обитель. Польские и казацкие разъезды перехватывали письма из монастыря в замосковные города с призывами отвергать тушинского «вора», постоять против латинства за православную веру. Еще половина беды, что письма захватывали у гонцов из монастыря, но об этих письмах заговорили в городах, что успели присягнуть новому Дмитрию и Марине. Уже росли сомнения, не вор ли засел в Тушино с разорителями православной веры?
Отец Антоний, иезуит, приставленный к польскому воинству, говорил Рожинскому:
— Тревожно ныне. Не уповайте, что все свершится само собой. В Кремле не самый сильный противник. Нестерпимо, что пресекает пути апостольской церкви монастырек на Ярославской дороге. Оттуда изливается яд по всем городам. Надобно от этого яда оградить твое воинство.
— Монастырь невелик, да стены у него каменные. Я, отец мой, не могу отлучиться от своего слишком вольного воинства.
— Тебе, князь, нет нужды отлучаться. У тебя есть пан Сапега. Пора бы ему себя оказать ратным делом.
— Твоя правда, отче, да не вышло бы худого. Много у нас в войске православных.
— Потому и надобно привести этот монастырь в повиновение.
Ян Сапега был склонен к крутым решениям в своих действиях. Что побуждало его искать крутых перемен, никто не знал. Шла о нем слава, как о непредсказуемом. Ему это нравилось, а тщеславие подталкивало оправдывать эту славу. В Московии он жаждал какого-либо крупного дела, а не сидеть в тушинском лагере в ожидании, когда Москва откроет ворота. Грабить села и городишки? Так уже все ограблено. Поэтому, когда Рожинский заговорил о монастыре, Сапега прислушался. Рожинский выложил ворох монастырских посланий с призывами изгнать ляхов с русской земли, овладеть монастырем показалось Сапеге делом занятным. Рожинский, Вишневецкий и Валавский в один голос уверяли, что если овладеть этой русской святыней, то и Москва откроет ворота.
Сапега явился в царскую избу и сказал Богданке:
— Стужают твоему благородству седые грайвороны, что гнездятся в каменном гробу в Троицком монастыре. Шлют они послания с поруганием тебя, призывают русских людей гнать тебя с русской земли. Пора разорить это воронье гнездо. Я пойду со своей дружиной, а ты кликнул бы клич, чтобы и казаки и всякие московские люди шли со мной.
Богданка понимал, что Яну Сапеге не нужно его согласие. То ж и несогласие не остановит вельможу. Знал Богданка и без Сапеги, что в монастыре не жалуют его царское величество. Богданка подбодрил Сапегу:
— Собирай, ясновельможный пан, русских людей моим именем. О твоем ратном искусстве я давно наслышан.
Перед выходом Сапега навестил царицу Марину. Чтобы придать значимости своего похода, сравнил значение для поляков Ченстоховского Ясногорского монастыря Девы Марии, со значением Троицкого монастыря для русских. Он говорил:
— У каждого народа есть последняя святыня, когда народ лишается ее, он становится скопищем бессмысленных баранов. Падет этот монастырь, падет и Москва.
Марина сняла свой нагрудный крестик и одела его на шею Сапеге.
— Прими мое благословение, мой рыцарь: иди, Москва перед нами.
Утром прозвучали трубы, ударили барабаны и литавры, распустив знамена, воздев прапоры, конница Сапеги вышла из стана между Москвою рекой и Всходней, взяв направление на Дмитровскую дорогу, чтобы оттуда повернуть на Сергиеву обитель. Рядом с Сапегой ехал налет пан Лисовский. Царь и царица провожали воинство, выйдя на крыльцо царской избы. Пан Лисовский взглянул на Марину и пробурчал:
— Не платочком помахивала бы наша царица, снабдила бы нас кулевринами.
Сапега ответил:
— Не на Хотинскую крепость идем и не на Кременец. От одного вида польского рыцарства стены этого монастыря обрушатся.
— Ой, не говори, ваша милость! Укрепилось гнездо этих грайворонов не в пример другим городам. Ты эту крепость увидишь снаружи, а я за ее стенами побывал.
— Как схизматики допустили тебя с твоим мешком грехов?
— Мешок с грехами мне нигде не помеха. Я вырядился мужиком лапотником. Прошел будто бы богомолец. Стены этого гнездовища прочные. В бойницах торчат пушечные жерла. Монастырские ратники стерегут их и днем и ночью.
— Да много ли ратников?
— А нужно ли множество, ежели готовы со своим песнопениями и в рай и в ад?
— Ратники тогда ратники, когда в боях пытаны. Давно ли им стрелять приходилось?
— Того я не разведал, а тебе скажу, если сразу не войдем, мне с моими молодцами долго стоять возле каменного гроба, не в прибыток!
Книга вторая
Обитель святого Сергия
Глава первая
Теплая осень не спеша брела к холодам солнечными, прозрачными днями и ночными туманами по северной лесной стороне. Волнами проплывала над пажитью невесомая паутина, разнося своих паучков на зимовье, оседала на льдине, что надвигал лес на пашню.
В бездонной тишине колыхнулся колокольный звон и потек над лесом и полями, набирая звучную силу. Запел большой колокол со звонницы храма святой Троицы, ему тут же ответил колокол со звонницы собора Успения Богородицы. Егорка Шапкин опустил с замаха цеп на ржаной сноп и распрямился, прислушиваясь.
На гумне, в трех верстах от монастыря Святой Троицы, монастырские крестьяне молотили рожь, с ними и новый монастырский слуга Егор Шапкин.
— Никак пожар! — крикнул монастырский крестьянин Данило Селявин, знаменитый в округе своей медвежьей силой и тугодумством.
Егорка живо вскарабкался на скирд и крикнул сверху:
— Пожара нет! Должно воры идут на монастырь?
— Бежать надо! — опять высунулся Селявин.
Егорка , как старший на обмолоте, урезонил его:
— Бежать надобно погодить. Обмолот в мешки и на телеги! Что в скирдах осталось — сжечь!
Непривычен крестьянин жечь хлеб. Кто-то возразил Егорке:
— А если звон попусту?
— То набат! — оборвал его Егорка. — И не умолкает!
С набатом в монастыре поспешили. То и добро. Все кто работал в полях и в лесу, успели вовремя к монастырским воротам.
Настороже жили давно. С той поры, как Рожинский со своим воинством и Вор встали на Всходне в Тушино. Настороженность не дала Лисовскому и его шайке обманом ворваться в ворота. Ныне иное. Едва Сапега вышел из тушинского стана, доброхоты монастырю уже знали куда он направился. Тут же дали знать на монастырское подворье в Кремле келарю монастыря Авраамию Палицыну. В тот же час гонцы побежали в Троицкую обитель, известить архимандрита.