Я: «Маме».
Ганс: «Нет, мне. А почему не мне и маме?»
Я: «Анна принадлежит мне, маме и тебе».
Ганс: «Разве вот так!»
Естественно, что ребенку недостает существенной части в понимании сексуальных отношений до тех пор, пока для него остаются неоткрытыми женские гениталии.
«24 апреля мне и моей жене удается разъяснить Гансу, что дети вырастают в самой маме и потом они при сильных болях, с помощью напряжения, как Lumpf, выходят на свет.
После обеда мы сидим перед домом. У него наступило уже заметное улучшение — он бежит за экипажами, и только то обстоятельство, что он не решается отойти далеко от ворот, указывает на остатки страха.
25 апреля Ганс налетает на меня и ударяет головой в живот, что случилось уже однажды. Я спрашиваю его, не коза ли он. Он говорит: «Нет, баран». — «Где ты видел барана?»
Он: «В Гмундене. У Фрица был баран» (у Фрица была для игры маленькая живая овца).
Я: «Расскажи мне об овечке — что она делала?»
Ганс: «Знаешь, фрейлейн Мицци (учительница, которая жила в' доме) сажала всегда Анну на овечку, так что овечка не могла встать и не могла бодаться. А когда от нее отходят, она бодается, потому что у нее есть рожки. Вот Фриц водит ее на веревочке и привязывает к дереву. Он всегда привязывает ее к дереву».
Я: «А тебя овечка боднула?»
Ганс: «Она вскочила на меня; Фриц меня однажды подвел. Я раз подошел к ней и не знал, а она вдруг на меня вскочила. Это было очень весело — я не испугался».
Это, конечно, неправда.
Я: «Ты папу любишь?»
Ганс: «О, да!»
Я: «А может быть, и нет».
Ганс играет маленькой лошадкой. В этот момент лошадка падает. Он кричит: «Упала лошадка! Смотри, какой шум она делает!»
Я: «Ты немного злишься на папу за то, что мама его любит».
Ганс: «Нет».
Я: «Почему же ты так всегда плачешь, когда мама целует меня? Потому что ты ревнив?»
Ганс: «Да, пожалуй».
Я: «Тебе бы, небось, хотелось быть папой?»
Ганс: «О, да».
Я: «А что бы ты захотел сделать, если бы ты был папой?»
Ганс: «А ты Гансом? Я бы тогда возил тебя каждое воскресенье в Лайнц, нет, каждый будний день. Если бы я был папой, я был бы совсем хорошим».
Я: «А что бы ты делал с мамой?»
Ганс: «Я брал бы ее тоже в Лайнц».
Я: «А что еще?»
Ганс: «Ничего».
Я: «А почему же ты ревнуешь?»
Ганс: «Я этого не знаю».
Я: «А в Гмундене ты тоже ревновал?»
Ганс: «В Гмундене — нет (это неправда). В Гмундене я имел свои вещи, сад и детей».
Я: «Ты можешь вспомнить, как у коровы родился теленок?»
Ганс: «О, да. Он приехал туда в тележке. (Это, наверно, ему рассказали в Гмундене. И здесь — удар по теории об аисте.) А другая корова выжала его из своего зада». (Это уже результат разъяснения которое он хочет привести в соответствие с «теорией о тележке».)
Я: «Ведь это неправда, что он приехал в тележке, ведь он вышел из коровы, которая была в стойле».
Ганс, оспаривая это, говорит, что он видел утром тележку. Я обращаю его внимание на то, что ему, вероятно, рассказали про то, что теленок прибыл в тележке. В конце концов он допускает это: «Мне, вероятно, это рассказывала Берта, или нет, или, может быть, хозяин. Он был при этом, и это ведь было ночью, — значит, это все так, как я тебе говорю; или, кажется, мне про это никто не говорил, а я думал об этом ночью».
Если я не ошибаюсь, теленка увезли в тележке; отсюда и путаница.
Я: «Почему ты не думал, что аист принес его?»
Ганс: «Я этого не хотел думать».
Я: «Но ведь ты думал, что аист принес Анну?»
Ганс: «В то утро (родов) я так и думал. Папа, а г–н Райзенбихлер (хозяин) был при том, как теленок вышел из коровы?»[43]
Я: «Не знаю. А ты как думаешь?»
Ганс: «Я уже верю… Папа, ты часто видел у лошади что–то черное вокруг рта?»
Я: «Я это уже много раз видел на улице в Гмундене»[44].
Я: «В Гмундене ты часто бывал в кровати у матери?»
Ганс: «Да!»
Я: «И ты себе вообразил, что ты папа!»
Ганс: «Да!»
Я: «И тогда у тебя был страх перед папой?»
Ганс: «Ведь ты все знаешь, я ничего не знал».
Я: «Когда Фриц упал, ты думал: «если бы так папа упал», и когда овечка тебя боднула, ты думал: «если бы она папу боднула». Ты можешь вспомнить о похоронах в Гмундене?» (Первые похороны, которые видел Ганс. Он часто вспоминает о них — несомненное покрывающее воспоминание.)
Ганс: «Да, а что там было?»
Я: «Ты думал тогда, что если бы умер папа, ты был бы на его месте?»
Ганс: «Да!»
Я: «Перед какими возами ты, собственно, еще испытываешь страх?»
Ганс: «Перед всеми».
Я: «Ведь это неправда?»
Ганс: «Перед пролетками и одноконными экипажами я страха не испытываю. Перед омнибусами и вьючными возами только тогда когда они нагружены, а когда они пусты, не боюсь. Когда воз нагружен доверху и при нем одна лошадь, я боюсь, а когда он нагружен и впряжены две лошади, я не боюсь».
Я: «Ты испытываешь страх перед омнибусами потому, что на них много людей?»
Ганс: «Потому, что на крыше так много поклажи».
Я: «А мама, когда она получила Анну, не была тоже нагружена?»
Ганс: «Мама будет опять нагружена, когда она опять получит ребенка, пока опять один вырастет и пока опять один будет там внутри».
Я: «А тебе бы этого хотелось?»
Ганс: «Да!»
Я: «Ты говорил, что не хочешь, чтобы мама получила еще одного младенца».
Ганс: «Тогда она больше не будет нагружена. Мама говорит, что когда она больше не захочет, то и бог этого не захочет». (Понятно, что Ганс вчера уже спрашивал, нет ли в маме еще детей. Я ему сказал, что нет и что если господь не захочет, в ней не будут расти дети.)
Ганс: «Но мне мама говорила, что когда она не захочет, больше у нее не вырастет детей, а ты говоришь, когда бог не захочет».
Я ему сказал, что это именно так, как я говорю, на что он заметил: «Ведь ты был при этом и знаешь это, наверно, лучше». Он вызвал на разговор и мать, и та примирила оба показания, сказав, что когда она не захочет, то и бог не захочет[45].
Я: «Мне кажется, что ты все–таки хотел бы, чтобы у мамы был ребенок?»
Ганс: «А иметь его я не хочу».
Я: «Но ты этого желаешь?»
Ганс: «Пожалуй, желаю».
Я: «Знаешь, почему? Потому что тебе хотелось бы быть папой».
Ганс: «Да… Как эта история?»
Я: «Какая история?»
Ганс: «У папы не бывает детей, а как потом говорится в истории, когда я хотел бы быть папой?»
Я: «Ты хотел бы быть папой и женатым на маме, хотел бы быть таким большим, как я, иметь такие же усы, как у меня, и ты хотел бы, чтобы у мамы был ребенок».
Ганс: «Папа, когда я буду женатым, у меня будет ребенок только тогда, когда я захочу, а когда я не захочу, то и бог не захочет».
Я: «А тебе хотелось бы быть женатым на маме?»
Ганс: «О, да».
Здесь ясно видно, как в фантазии радость еще омрачается из–за неуверенности относительно роли отца и вследствие сомнений в том, от кого зависит деторождение.
«Вечером в тот же день Ганс, когда его укладывают в постель, говорит мне: «Послушай, знаешь, что я теперь делаю? Я теперь до 10 часов еще буду разговаривать с Гретой, она у меня в кровати. Мои дети всегда у меня в кровати. Ты мне можешь сказать, что это означает». Так как он уже совсем сонный, я обещаю ему записать это завтра, и он засыпает».
Из прежних записей видно, что Ганс со времени возвращения из Гмундена всегда фантазирует о своих «детях», ведет с ними разговоры и т. д.[46].
«26 апреля я его спрашиваю: почему он всегда говорит о своих детях?
Ганс: «Почему? Потому что мне так хочется иметь детей, но я этого не хочу, мне не хотелось бы их иметь»[47].
43
Ганс, имеющий основание относиться недоверчиво к показаниям взрослых, теперь соображает, не заслуживает ли хозяин большего доверия, чем отец.
44
Связь здесь следующая: по поводу черного у рта лошади отец долго не хотел ему верить, пока, наконец, истина не выяснилась.
45
Се que femme veut, dieu le veut. Умный Ганс и здесь додумался до очень серьезной проблемы.
46
Нет необходимости видеть здесь в этой страсти к обладанию детьми женскую черту. Так как он самые счастливые переживания испытывал рядом с матерью как ребенок, он теперь воспроизводит их в активной роли, причем он сам изображает мать.
47
Это столь удивительное противоречие — то же, что и между фантазией и действительностью, «желать» и «иметь». Он знает, что в действительности он ребенок и другие дети мешали бы ему, а в своей фантазии он — мать и хочет иметь детей, чтобы иметь возможность повторить на них пережитые им ласки.