В тогдашней «Берлинер цайтунг» работали также еще несколько политически стойких старых коммунистов. Но до этого никому из них не приходилось заниматься газетным делом. В редакции, которой надлежало ежедневно выпускать газету, имелись также и сомнительные люди, даже враги социализма. Поэтому было вполне оправданным, что в печать не пропускалась ни одна страница «Берлинер цайтунг» без подписи Гернштадта или Греты Лоде. Это значило, что контрольный оттиск уже готовой полосы должен был быть еще раз просмотрен и подписан выпускающим. В противном случае работники типографии не имели права принимать эту полосу для запуска в ротационную машину. А это означало, что каждому выпускающему приходилось через сутки работать с 9 утра до 3 или даже до 5 часов утра следующего дня. Дело в том, что в единственном тогда в Берлине наборном цехе, где производился набор для нескольких ежедневных газет, почти каждый день случались длившиеся часами простои, когда выключалась электроэнергия и остывал свинец в наборных машинах. Затем требовался минимум час времени для разогрева, и лишь после этого можно было продолжать работу.
Это была так называемая ночная работа. Она длилась в среднем 18 часов, а обычная смена продолжалась около 12 часов. Ясно, что для больных товарищей такая нагрузка была слишком велика. Поэтому мое появление в «Берлинер цайтунг», естественно, восприняли с большой радостью. И через два-три дня, которые потребовались мне, чтобы войти в курс дел, мне уже доверили самому выпускать газету. Таким образом, описанная выше двухсменная работа ответственных за выпуск превратилась в трехсменную, если один из нас не выходил из строя по болезни. А это случалось нередко.
Я не слышал, чтобы кто-нибудь из товарищей хотя бы раз пожаловался на перегрузку. Все мы считали свой труд вкладом в революционную борьбу.
Но, конечно, мы, случалось, выходили из себя, если вдруг глубокой ночью выключалась электроэнергия, и никто не мог сказать, когда можно будет снова начать работу.
Поскольку квартал Берлина, где с давних пор располагались почти все крупные выпускавшиеся в Берлине газеты, издательства и типографии, оказался почти полностью разрушенным, редакция «Берлинер цайтунг» и издательство временно размещались в помещениях управления пожарной охраны города. Эта служба тогда, очевидно, не считалась столь важной, ибо почти все окружавшие нас районы и так уже полностью выгорели, а пожарных машин и соответствующего снаряжения просто не имелось. Отсюда до типографии было всего лишь несколько сот метров. Добираться туда приходилось между руинами, через груды развалин. Карманных фонарей не хватало. Еще важнее, чем карманный фонарь с динамическим приводом, было удостоверение, подписанное советским военным комендантом и разрешавшее его владельцу передвигаться на автомашине или пешком по улицам и узким проходам через горы щебня там, где пролегали когда-то улицы. Благотворное чувство уверенности вселяло также другое удостоверение, которое строжайше запрещало военным патрулям конфисковывать у его предъявителя автомашину.
Несколько позднее я получил еще одно удостоверение – от западных оккупационных властей. Ведь мало кто разбирался в том, где проходили границы между секторами Берлина. И ночью, после наступления комендантского часа, я мог повстречаться как с советским, так и с американским, английским или французским военным патрулем. 23 августа 1945 года около 23 часов в американском секторе Берлина американский солдат убил известного дирижера оркестра Берлинской филармонии Лео Борхарда. Лишнее удостоверение, стало быть, не вредило.
Я всегда носил с собой также удостоверение немецкого магистрата, чьим органом стала теперь газета «Берлинер цайтунг».
Сначала в распоряжении редакции и издательства имелся всего лишь один старый легковой автомобиль. Поезда городской электрички и метро курсировали лишь на отдельных участках дорог. Редактору газеты вроде меня, жившему в пригороде Бисдорф и работавшему по 12–18 часов в сутки в центре города, была крайне необходима автомашина. Маршрут электрички в направлении Бисдорфа пока еще не действовал.
Как-то раз мне пришлось добираться из центра города в Бисдорф пешком. И главная неприятность состояла не столько в дальности дороги, сколько в том, что она пролегала через груды развалин. Кроме более-менее безобидных бездомных бродяг там можно было натолкнуться и на вооруженных бандитов. Поэтому военные патрули всегда с величайшей подозрительностью относились к одиноким пешеходам или к пассажирам автомашин, встречавшимся им ночью в этой пустынной местности, среди груд развалин. Меня несколько раз задерживали и отводили для проверки на ближайший контрольный пост. И тогда мне очень помогало знание русского языка.
Каждодневный путь из Бисдорфа в редакцию и обратно всегда оказывался довольно напряженным – никогда не было уверенности, что ночью удастся проехать по улице, которая прошлым утром являлась свободной. В городе то и дело слышались взрывы – это разрушали грозившие обвалом развалины домов или они рушились сами. Тогда приходилось совершать самые немыслимые порой объезды. Но с каждым днем важнейшие магистрали города становились все свободнее и безопаснее.
Кадровые заботы
Гернштадт, у которого за несколько дней до моего прибытия открылось сильное кровохарканье, по настоянию врачей должен был все чаще оставаться в постели. От ночных смен ему пришлось отказаться. Но он настойчиво продолжал руководить работой редакции и издательства, лежа в постели. Почти каждый день, отправляясь на работу, я обсуждал с ним наши дела и проблемы. Поскольку вначале я еще недостаточно хорошо знал политическое окружение, в котором нам приходилось работать и вести борьбу, и поскольку не знал наших главных руководящих работников, а они меня, эти беседы с Гернштадтом являлись для меня очень важными.
Все большую озабоченность вызывал у меня временный характер размещения нашей редакции. Было совершенно очевидно, что рано или поздно помещения управления пожарной охраны вновь передадут по назначению. Но гораздо важнее для нас был, мягко говоря, непростой в политическом отношении состав сотрудников редакции.
Упомяну лишь о некоторых наших тогдашних слабостях. Редактором по внешнеполитическим вопросам, который должен был примерно раз в два дня публиковать написанную им же самим статью – тогда ведь не существовало ни агентства АДН, ни зарубежных корреспондентов, – был политический деятель с буржуазным образованием, не имевший никакого представления о научном социализме. Нацисты запретили ему заниматься профессиональной деятельностью. Он быстро и бойко писал, хорошо владел немецким языком. Но когда речь шла о решающих вопросах, он не мог точно сформулировать то, чего требовала обстановка. Невыносимой являлась его привычка вставлять в свои статьи самые невозможные цитаты.
Судя по всему, он в течение долгих десятилетий собирал их. Особенно любил он изречения китайских мудрецов прошлого. И вот теперь в своих многочисленных статьях для «Берлинер цайтунг» он пытался совсем некстати приводить не поддававшиеся никакой проверке афоризмы древних китайцев, живших в VII или VI веке до нашей эры. Иногда это выглядело примерно так (здесь я, конечно, несколько преувеличиваю): «Как уже в 641 году до нашей эры метко сказал в одном из своих 112 замечательных, глубокомысленных и широко известных трудов знаменитый китайский философ Ва Чингву, никто из смертных не должен хвалить день до наступления вечера».
Я, конечно, ничего не имел против того, чтобы и «Берлинер цайтунг» поддержала мысль о том, что не следует хвалить день раньше вечера. Но зачем нам ссылаться на древнего китайца в статье на злободневную тему, например о раздававшемся повсеместно требовании строго наказать военных преступников и активных нацистов? И мне постоянно приходилось вычеркивать из статей подобные фразы. В то же время я стремился отредактировать статью так, чтобы в ней была видна четкая политическая линия. За это автор, в конце концов, даже получал благодарность. Но это не удерживало его от горьких упреков в мой адрес за то, что, прежде чем вносить в его опус необходимые коррективы, я не потратил часа времени на обсуждение с ним этих вопросов.