ГЛАВА 98
АВТОСАЛОН: «ВАЗ-2108»
Мы застыли каждый в своей кабинке — синхронно, как по команде. Сомнений быть не могло: это был он, наш маленький Годзилла. Никто, кроме него, не мог издавать такие звуки. Стадо динозавров, пробежавшее по шестнадцатому этажу ультрасовременного офисного центра на Смоленской площади. Уникальность этих звуков состояла в том, их было слышно даже в наглухо задраенной кабинке мужского толчка — то есть через две закрытых двери от коридора, по которому неслось это самое стадо. Стадо звали Ильёй Юльевичем Стриженовым, оно весило не меньше полутора центнеров, носило жгучую эспаньолку и страдало зеркальной болезнью.
На этот раз топот явно направлялся в нашу сторону. Такие моменты приходилось принимать как данность: всем иногда хочется пописать, и риск случайной встречи в толчке был больше, чем где-либо. На это приходилось идти — Чикатило говорил: «Риск — удел гасконца».
Я проверил, хорошо ли заперта дверь, опустил крышку унитаза и присел на неё, потихоньку продолжая завязывать шнурок на кеде «Конверс». Один из немногих плюсов работы в таких пафосных местах заключается в том, что здесь можно в любое время суток совершенно спокойно присесть на крышку унитаза. Даже не проверяя, есть ли на ней все эти потёки, капли и прочая мерзость. Как и всё вокруг, толчок драили по меньшей мере несколько раз в сутки.
Топот разросся до размеров страшного сна и, наконец, прервался возле самой двери. Клацнул замок, скрипнули петли, а ещё через мгновение раздался сокрушительный грохот. Стриженов умел закрывать двери только так: хлопая ими со всей дури, так, что в каком-нибудь другом помещении с потолка обязательно посыпалась бы штукатурка. Так в фильмах Гая Ричи Большой Крис хлопает автомобильными дверями по головам проштрафившихся персонажей.
Если бы Стриженову пришлось вступить в гипотетический мордобой с Большим Крисом, я не знаю, на чьей стороне оказалась бы победа. Вполне возможно, что на стриженовской. Силищей этот человек обладал неимоверной, несмотря на пузо, одышку и попытки вести цивилизованный бизнес. В молодости он серьезно занимался штангой, и сажень в его плечах была такая косая, что со спины Стриженов выглядел квадратом. Казалось, штанга от постоянных занятий просто вросла в эти самые плечи, заменив собой ключицы, лопатки и остальной плечевой пояс.
Из соседней кабинки доносились приглушённые хрюканья Чикатилы. Представив, как он корчится на унитазе и зажимает ладонью одновременно нос и рот, перекрывая доступ воздуха в лёгкие, я подумал: «Если Стриженов зарулил к нам надолго, Чикатило задохнётся».
Как раз в этот момент выяснилось, однако, что этого не произойдёт. Извне раздался звук расстёгиваемого зиппера и сразу же вслед за ним — бульканье мочи, врезающейся в стенки писсуара. Всё это сопровождалось неестественными для человека придыханиями, шмыганьем и кряхтением — звуками, каждый раз сопровождающими (а иногда предваряющими) появление нашего босса. Весь этот саундтрек как бы прилагался к нему пожизненным бонусом. В этом плане он был очень выгодным начальником — ему никогда не удалось бы, как Стручкову, неслышно подойти к нам сзади и проверить, чем мы занимаемся в рабочее время.
Последние капли стукнулись о писсуар, и, как обычно бывает в таких продвинутых туалетах, тут же автоматически полилась смывная вода. Её звук смешался с треском зиппера, а потом Стриженов с придыханием изверг непонятно в чей адрес:
— Бардак, блядь!
Я не знаю, с чем можно сравнить голос, при помощи которого он высказывал в пространство свои мысли. Громовые раскаты — это не то, это как-то слишком пафосно. Скорее всего, это напоминало какой-то несусветный сэмпл. Микс изтрансовых басов и звуков, которые издаёт камнедробильная машина. Такими голосами отцы пугают маленьких детишек, изображая злых волшебников — всё в этом человеке было мощным и фундаментальным, как памятник Терминатору на Гагаринской площади.
Тяжёлая поступь начала удаляться в направлении выхода. Дверь хлопнула, как выстрел, и стадо вымерших потопало в сторону лифта. Замки на наших кабинках клацнули одновременно, и мы так же синхронно выкатились вон. Наконец-то можно было дать волю эмоциям.
— О-о-ой… какой же он всё-таки крутой, а? — удивлялся Чикатило.
— Просто глыба, — соглашался я. — Камень, скала. Аю-Даг.
Так уж получилось, что наш рабочий день начинался и заканчивался именно здесь, в мужском толчке солидного офисного центра на Смоленской площади. Нет, мы не страдали синхронным энурезом и не прятали наркотики в унитазных бачках. Всё было куда прозаичнее — в этих кабинках мы банально переодевались. Из нормальной одежды в офисную (с утра) и обратно (в восемнадцать ноль-ноль). Стриженов строго-настрого обязал нас «выглядеть по-европейски». Мы капали ему на мозги, пытались его убедить, что Европа — это не гигантский склад клерков, что половина тамошней молодёжи одевается как мы. Но он был непреклонен, этот долбаный Большой Крис — да он вообще во всём был непреклонен, ему было сложно преклониться хотя бы потому, что огромный живот амортизатором дозировал все перемещения его корпуса. В ответ на все наши старания он отрезал огромными садовыми ножницами:
— Не обсуждается!!!
Очень трудно что-то доказывать человеку, который говорит «не обсуждается». С другой стороны, в разгар лета ходить по городу в галстуке и белой рубашке как минимум неудобно физически — не говоря уже о туфлях и чёрных брюках со стрелками. Кроме того, после работы мы никогда не расходились по домам — то было просто какое-то психованное лето, наш мир сошёл с ума, и всех, кого мы знали, в девяносто восьмом году обуял неукротимый вирус тусовок, движа и прочей керуаковщины. Каждый день после работы мы шли в кабак «Красные столы», что на улице Герцена — это была отправная точка, место сбора всех раздолбаев Москвы, — а уже оттуда пускались во все тяжкие, за ощущениями. Приходить туда в белой рубашке было бы совсем неправильным. Особенно если учесть, что вероятность нашего попадания домой равнялась процентам десяти, а пьяные раздолбаи всё время норовили облить нас пивом или даже красным вином.
Поэтому мы носили офисные шмотки с собой. Вспоминался Дебильник — там мы тоже носили с собой всё своё имущество, правда, оно ограничивалось иголками и нитками для подшивки белых воротничков. Здесь наши воротнички тоже были белыми, но подшивать их не требовалось — этим работа в офисе выгодно отличалась от армии. Мы специально подыскали что-то относительно не мнущееся и складывали деловые костюмы в свои рюкзаки. Иногда деловые костюмы ночевали в этих рюкзаках неделями.
Сначала мы хотели легализовать свои переодевания, обратились к Стриженову. Но тот сказал, что никто не должен видеть, как из нашего офиса выходят люди в такой распи…дяйской одежде — иначе по престижу компании «Лауда-Тур» будет нанесён сокрушительный удар, она перестанет котироваться. Притом, что компания до сих пор не отправила ни одного туриста, и слово «котироваться» вообще не могло применяться по отношению к ней — её практически не было, она существовала только в воспалённом воображении нашей троицы. Но Стриженов этого не понимал, он смотрел на жизнь сквозь кислотные розовые очки, бредил миллионами и солидностью. Именно поэтому нам приходилось прятаться от него в туалетных кабинках.
— О! — воскликнул Чикатило, подходя к огромной раковине. — Смотри: новая «Нивея».
— Сегодня моя очередь, — сказал я. — Прошлый раз ты её резанул. Теперь я.
— Ты уверен? — задумался Чик. — По-моему, прошлый раз «Нивею» брал ты. А мне достались эти идиотские одноразовые бритвы.
— Ты так много здесь крадёшь, Чико, что у тебя всё смешалось в голове.
Я не знаю, какой больной человек придумал ставить сюда кремы для бритья, дезодоранты и одноразовые бритвы «БИК». В своём стремлении походить на Европу здешние парни совсем забылись — они не понимали, где они находятся в действительности. Это всё — вкупе с запредельно дорогими ресторанами на первом этаже, вечно пустующими бутиками и армией деревянных охранников Урфина Джюса — должно было оправдывать завышенную арендную плату, которую они взимали со Стриженова и ему подобных. Это называется максимальный комфорт, забота о каждом клерке. В том числе о том, который, боясь опоздать на работу, не успел побриться или сполоснуть подмышки — именно для таких и предназначались все эти мыльно-пузырные принадлежности. Мы забирали их сразу же, как только они появлялись: мы не были уверены в завтрашнем дне «Лауда-Тура», фирма каждый день грозилась лопнуть, как шарик из детского баблгама. Поэтому нам надо было успеть урвать отсюда всё, что только можно. Одноразовые бритвы «БИК» были незаменимы при нашем передвижническом образе жизни, а залежи дезодорантов и кремов для бритья, скопившиеся у нас дома, позволяли очень долго не думать о бытовом насущном.