— Везде одно и то же, — говорю я.
— Мсье — француз?
«Я же предупреждал: осторожнее, Слави!..»
— Я из Эльзаса.
— У вас такой акцент... Значит, держите прямо и не сворачивайте. Улица Капуцинов, два. И не стремитесь на площадь — там комендатура.
Решительно встаю. Голос мой сух и строг.
— Вам не кажется, мой милый, что кое-кто оценил бы ваш совет как нелояльность? Получите с меня. Без сдачи.
Выходя, слышу свистящий шепот официанта, адресованный буфетчику: «Этот тип из Эльзаса; настоящий коллаборационист!..» На сердце у меня тревожно.
...Улица Капуцинов, 2.
Католический собор сер и угрюм. Его башенки и своды заштрихованы сизым голубиным пометом. Самих голубей что-то не видно. Вымерли или сдобрили постные супы горожан. Мраморные ступени, истонченные подошвами, безукоризненно чисты. При входе окунаю палец в чашу со святой водой и останавливаюсь, давая глазам привыкнуть к полумраку. Сквозь цветные витражи с библейскими сценами льется меркнущий где-то на полпути багровый свет. Иисус Христос, распятый на кресте, улыбается кроткой улыбкой мученика. У алебастровых ступеней трепетно колышутся огоньки тоненьких свечек.
Тишина. Такая глубокая, что кружится голова. Мне нужен священник, отец Данжан, но как отыскать его, не задавая вопросов? Иду вдоль стены, описывая круг, и вспоминаю приметы Данжана. Среднего роста, коренастый; нос с горбинкой, серые глаза... Попробуй разобрать в полумраке цвет глаз! «У него привычка часто и негромко кашлять. Ищи кашляющего, Слави».
Впереди меня дама. Черное платье, черные волосы. Вдова? Надо держаться за ней — вдовы в храмах по большей части не только молятся, но ищут утешения в беседе со служителями церкви.
Шаг за шагом подходим к кафедре. Священников целых пять! Коленопреклоненные, они шепотом молятся, перебирая четки. Который из них Данжан? И вообще, есть ли он здесь?
Дама замирает, и я следую ее примеру. Неверие в чудеса и догматы не лишает меня обязанности уважать чужие обряды. Один из священников оборачивается и через плечо долго и пристально смотрит на нас. Поднимается с колен. Он сед, аскетически сух и призрачно бледен.
— Мадам?.. Мсье?
Женщина судорожно протягивает руку.
— Отец Антуан! Помогите мне!
— Но чем, дочь моя?
Короткий придушенный кашель доносится до моих ушей. Отец Антуан успокаивающе гладит даму по плечу.
— Не отчаивайтесь. — И ко мне: — Мсье?
— Сначала мадам, — говорю я.
Священник проницательно смотрит на меня.
— Вы не из нашего прихода?
— Я издалека, святой отец.
Еще один — в темных одеждах — поднимается с коленей. Мягко ступая, подходит к нам. Кашляет.
— Вы впервые в нашем храме?
— Да, — говорю я.
— Хотите облегчить душу молитвой?
— Нет, исповедаться.
— Я готов принять вашу исповедь...
Он действительно почти непрерывно кашляет — скорее всего это запущенная нервная болезнь. Идем в исповедальню, куда совсем некстати направляется и отец Антуан в сопровождении дамы.
В кабинке тесно и пахнет свечами. Бархат тяжело обволакивает стены, глуша голос; сквозь окошечко в пологе мне видна часть лба отца Данжана.
— Говорите, сын мой. Мы одни, и только господь и
я, его слуга, слышим вас в эту минуту.
— Я впервые в храме — не только в вашем. Как начать и о чем рассказывать?.. Все, что я помню и знаю, это слова к окончанию службы: «Идите с миром! Месса окончена!»
Молчание. Слышу неразборчивый шепот из соседней кабинки — там исповедуется вдова. Отец Данжан — если это он! — слишком медлит с ответом.
— Это так. «Идите с миром!»
— Где Жоликер?
— Подождите! — быстро говорит священник и мучительно кашляет. — Одну минуту... — И громко: — Неужели у вас нет иных грехов?
— Сколько угодно! — говорю я облегченно. — Во-первых, я чревоугодник и пьянчужка. Во-вторых, волочусь за каждой юбкой. И наконец, я ужасный трусишка. Каков букет?
Шепот по-соседству смолкает. Шорохи и тишина.
— Где Жоликер? — повторяю я. — У меня мало времени — несколько часов. Говорите же! Почему он замолчал в мае?
— Он арестован.
Так... Сижу в тесной, как карцер, кабине, лишенной воздуха и света. Мне душно, и я расстегиваю пуговицу у воротника.
— Это случилось в мае?
— Да, в ночь с восьмого на девятое.
— Кто арестовал его?
— Немцы.
— За что?
— Выяснить не удалось.
— А вы пытались?
— Могли бы не спрашивать...
Прощай, Жоликер! Прощай, товарищ! Из гестапо не возвращаются. Как оно добралось до тебя? С помощью техники или предательства?.. Вряд ли отец Данжан поможет мне разобраться и установить причины. Он только участник Сопротивления, честный француз, но не специалист по контрразведке. Жоликер для него был, есть и будет Анри Жоликером, хозяином маленькой велосипедной мастерской, приехавшим в город после оккупации и едва вошедшим в контакт с франтирерами и маки. Его арест — рядовая потеря для организации Сопротивления, а для меня тяжелый удар. Крылья беды простираются над исповедальней...
— После Жоликера что-нибудь осталось?
— Ничего!
— Вы не доверяете мне? — Я же говорю с вами...
— Это не ответ!
У Данжана новый приступ кашля. Он долго отхаркивается, и я чувствую, что у меня начинает першить в горле.
— Вы знаете больше меня, мсье. Даже то, что Жоликер замолчал. Не хочу быть бестактным и спрашивать вас, что это значит.
— Хорошо. Но он не мог ничего не оставить. Он ждал меня.
— Это так. В начале мая Анри пообещал принести чемоданчик.
— Где он?
— Не торопите меня, мсье!.. Я говорю: обещал, но не сказал: принес. Мы должны были встретиться в воскресенье здесь, но не встретились.
— Еще один вопрос, и я ухожу. Можно побывать у хозяйки Жоликера? Она, вероятно, что-нибудь знает.
— Лучше идите прямо в гестапо.
— Понимаю...
— Если вы действительно издалека, то уезжайте с первым же поездом.
— Спасибо. Прощайте.
— Не знаю, грешны вы или нет, но отпускаю вам все грехи. Идите с миром! Прощайте!
Окошко закрыто. Ни звука. Данжан растворился, как дым церковных свечей. Тем лучше — нам больше незачем видеть лица друг друга. Отныне мы не встретимся — разве что на небесах, куда таким неверующим, как я, вход, по всей вероятности, закрыт,
«Что ждет тебя в Париже, Слави?»
— Пока господин не вернется, я буду молиться святому Петру за его благополучие...
— Спасибо, Мария. Помолись лучше, чтобы скорее кончилась война.
Очень неуютно чувствуешь себя, когда в спину между лопаток упирается ствол автомата. Хочется закрыть глаза и — раз, два, три! — перенестись в детство. Маленьким я умел становиться невидимым. Это было просто. Стоило только произнести сказочное «Шнип, шнап, шнуре!», и волшебная шапочка сама собой оказывалась у меня на голове, а враги застывали с разинутыми ртами. В детских играх вообще все удается удивительно просто...
— Эй ты, руки на затылок!.. И не дергайся, пока не вывел меня из терпения!.. Руки!
Немолодой французский полицейский подталкивает меня к стене.
— Стойте тут. И не шевелитесь!
— Позовите офицера...
— Лечу, мсье!
Адская боль в крестце, и звезды перед глазами. Ноги подламываются в коленях. Сосед справа поддерживает меня плечом. Шепчет:
— Ради бога, прикусите язык!
— За что они нас?..
— Тише... Говорят, под мостом нашли, немца. Убитого.
— А мы-то при чем?
Полицейский, отошедший было к окну, возвращается и, на этот раз без предупреждения, бьет меня сапогом. Слышу свой крик и валюсь на соседа. На какое-то время возникает чувство покоя и умиротворенности, а потом снова боль и мерзкая вонь захоженного пола. Поднимаю голову и, слабый, как дитя, сажусь, опираясь на руки... Ну и ну, здорово же он натренировался!
— Внимание! Всем повернуться ко мне! А вас это не касается, красавчик?