Сведенборг повествует далее:
— Те, что обитают в заповедной части царства небесного, не знали греха, а невинности естественна нагота. Обратите внимание, что ангельская речь льется мелодичным и сладкозвучным потоком, где больше всего гласных «у» и «о». Прислушайтесь, Ваша Милость. Ведь переливы гласных очень многое говорят о душевном состоянии…
Но Адмирал рассеян. Он начинает диктовать нотариусу очередную запись для своего дневника:
«Когда уже рассвело, явились на берег многие из здешних людей, все хорошего сложения, весьма приятные на вид: волосы не курчавые, но прямые и тяжелые, как конская грива, лица широкие, а глаза очень красивые и совсем не узкие. Нет среди них темнокожих, цвет у них, как у жителей Канарских островов. Принесли они с собою мотки хлопковой пряжи, и попугаев, и короткие дротики, и все отдавали за любую безделку. А я с великим старанием пытался узнать, есть ли здесь золото. Вслед за тем показалось несколько стариков, и стали они громко кричать, подзывая робеющих мужчин и женщин, и говорить: «Придите и смотрите на пришедших с Неба! Несите им пищу и питье!»
Сомнений у Адмирала не осталось: они обрели те земли, о которых в далекий и дождливый вечер в Генуе говорил падре Фризон. Он обратился к нотариусу:
— Весьма замечательно, что никто не знает здесь страха. Видишь, даже птицы садятся людям на плечи. А обернись туда: рыбы сами идут в руки! — И снова начал диктовать: «И были здесь собаки, никогда не лаявшие (забавные немые псы, не ведающие, что есть на свете воровство). И были здесь чудесные приспособления — сети и крючки и иное — для рыбной ловли. Деревья и плоды на них, дивные на вкус. Птицы, большие и малые, и не смолкавшее всю ночь пение сверчка, коему все радовались. Воздух не холоден и не жарок, но приятен и мягок. Вокруг большие рощи, от которых веет прохладой».
Видит Адмирал, как люди его улыбаются счастливо, забывая о мерзких каждодневных ссорах. Убийцы с жестокими шрамами и вечно злыми лицами, вылинявшие проститутки, торгаши и священники — все блаженно улыбались. В этом мире покоя и неги многие уже жаждут сбросить одежды: матросы вступают в море в одних лишь штанах.
Ландскнехт Сведенборг обращает внимание Адмирала на то, что воздух Рая успел овеять святостью даже самых отпетых негодяев:
— Мало-помалу забудут они о чревоугодии, честолюбии, похоти…
Вождь из Тлателолько стоял немного поодаль, в пальмовой роще, вместе с касиком Гуайронексом и прочей таинской знатью, и наблюдал за богами, пришедшими из-за моря.
Немного погодя он решился подойти поближе. И, смешавшись с кучкой ловцов попугаев, лучше смог разглядеть пришельцев. Да, по всем приметам были это они: те, о ком говорилось в предсказаниях, те, чей приход предвозвещал Кецалькоатль. Вождь составил донесение для немедленной отправки в Теночтитлан:
«Те, кого мы столь долго ждали, ступили на острова таинов. Нет предела их щедрости: пестрые шапочки, бубенчики с дивным звоном, сверкающие каменья (видно, из самых драгоценных, ибо нет их в нашем мире) раздарили они людям. Они бородаты, кожу имеют столь белую, что не бывает белее, источают они весьма сильный запах и знакомы им огонь и колесо.
Они напоминают людей. Но они больше чем люди (и совсем уж не похожи на тех бледноликих, что населяют далекие, унылые и туманные земли Востока).
Столь велико их простодушие, что кажутся они глуповатыми: застывают при виде самых обычных птиц и ныряют до изнеможения, чтобы поглядеть на рыб. Все приводит их в восторг, все поражает. Но в самый великий восторг и умиление погружаются они при виде женщин: толпой окружили они принцессу Анакаону, а благородную Сибоней даже кто-то — конечно, без всякого злого умысла — ущипнул.
Есть среди них боги старые, главные, и боги менее важные и значительные, какие должны подчиняться первым и прислуживать им.
Сомнений никаких нет: пришельцы — не те злые духи, что обитают в небесах Востока».
Вождь передал послание и вернулся в пальмовую рощу, где как раз в этот момент Гуайронекс велел юным девушкам приготовиться к приветственному танцу.
А иберы тем временем плескались в воде, маняще чистой и свежей. Обсыхали в тени пальм, мягко шелестевших ветвями под прикосновением ветерка.
Полуденный свет слепил. Адмирал близоруко щурил глаза, будто впотьмах искал укатившуюся монетку.
От песка и с поверхности моря поднимался пар. Все плыло, колебалось. Тонкие пальмовые стволы, казалось, затанцевали, стреноженные, в тот момент, когда зазвучали чувственные и напряженные ритмы раковин и тамбуринов.
И тогда сквозь раскаленные завесы воздуха, где человеческие очертания будто расплывались в ярчайшем сиянии, иберы увидели, как движется к ним цепочка девушек. Впереди скользили принцессы. Каонабо, Сибоней, Анао, нежнейшая Бимбу. Грациозно следовали они ритмам тамбуринов.
Волной захлестнуло пришельцев плотное молчание, какое бывает, когда перед придворными появляется папа. Смолкли голоса. Как сетью накрыло всех колдовское очарование увиденного. Смотреть, только смотреть…
Кто-то грубо толкнул слепого ландскнехта Озберга де Окампо, что-то еще бормотавшего, когда остальные будто окаменели в молчании.
— Карамба! Карамба! — прошептал ландскнехт, как всегда погруженный в свой собственный мир.
Анакаона — что за чудо! Кожа цвета корицы и меди. Ноги, летящие в ритме арейто. Как бы в отчаянии, почуяв волю, вдруг убыстряются звуки. Быстрее мелькают бедра принцессы. Бешеный ритм и грация. Чем не праматерь огненных мулаток?
Среди танца развязала Анакаона ленточки своей танги[70] и осталась перед ними обнаженной. Совершенно обнаженной, ритуально обнаженной. Жест-символ: пред лицом новых богов, пред началом нового теогенического цикла вновь обретала она невинность.
Адмирал, презирающий всякую банальную чувственность, с величием, достойным истинного потомка Исайи, отошел в сторону и поднялся на дюну. Там он преклонил колена.
— Аллилуйя! Аллилуйя! — И потаенное воспоминание об Изабелле, сообщнице и вдохновительнице в поисках Рая, пронзило его.
Он почувствовал, что испытаниям его пришел конец. Его колени касались гостеприимного тепла песка, райского песка. И был это Рай Авраама, Исаака, Иакова и — теперь уже без ложной скромности — отныне Колумбов Рай.
Каравеллы бросили якорь в чудесной природной гавани.
Началась нелегкая разгрузка, на берег спускалось все то, что необходимо, дабы один мир переделать в другой.
Бережно переправили большой крест, проделавший все путешествие на носу каравеллы. Доставлявшая его лодка едва не перевернулась.
Крест водрузили на высокой дюне — такая вот радующая глаз Голгофа — среди высоких и стройных пальм. Крест? Да, крест-виселица.
Адмирал держится в стороне от своих спутников. Только сейчас счел он необходимым призвать падре Буиля и падре Лас Касаса. Смотрит, как шагают они к нему по золотому песку в иссиня-черных сутанах — две летучие мыши, сбитые с толку солнечным светом.
— Со смертью покончено, — объявляет им Адмирал. — Мы ступили на земли вечности. Вот Дом, вернее, Сад, откуда был изгнан за свою доверчивость (а виною всему женское коварство) Адам. Пророк сказал: и если пойдете за тем, кто ведет свой род от Исайи, сумеете вернуться туда. И вот мы перешли рубеж. Это меняет наши судьбы и — сомнений нет — судьбу целого мира. Трудно осмыслить сей факт, не теряя присутствия духа. Так будьте же благоразумны, как подобает служителям Господа. Наши люди еще не готовы… Но мало-помалу их замутненные души будут открываться свету истины. Уже есть знаки… Важно, чтобы вы научили их обхождению с ангелами… Пусть не принимают их кротость за неразумие. Ведь было речено: всякий ангел может быть грозным…
Ландскнехт Сведенборг, один из «неблагонадежных», один из тех, на кого и священники и инспектор Короны смотрели с величайшим презрением, принялся с неуместной горячностью кивать головой в знак согласия. Он сидел на песке неподалеку от Адмирала — в своем скандинавском железном шлеме, надвинутом на самые глаза.
70
Род набедренной повязки.