– Подскажи, мне где это хлебное место, может и я туда пойду немного подработать.
– Да нет, вы меня не так поняли, – спохватился Кот
– Я же не говорю, что я все деньги заработал сам, большую часть мне дала мама, она всю жизнь копила и вот решила сделать мне такой подарок ко дню рождения. Двадцать лет бывает раз в жизни.
– Подарок, говоришь, – недоверчиво протянул опер.
– А чего же ты, гад такой, так быстро продал мамин-то подарок?
– А совесть меня заела, гражданин начальник, – не моргнув глазом ответил Кот.
– Проснулся я вдруг одним прекрасным утром и подумал, да как же я мог? Мама ведь всю жизнь копила, а я, здоровый лоб, купил на ее с таким трудом заработанные деньги себе дорогую машину и раскатываю на ней, как последний эгоист. Нехорошо это. Вот и я продал машину, чтобы вернуть все деньги маме обратно.
– Вернул? – багровея от злости, спросил опер, снова поднимаясь со стула и выходя из-за стола.
– Вернул, конечно, – простодушно подтвердил Кот, честно глядя ему прямо в глаза.
– Все вернул, до копеечки.
Хрясть!
Выведенный из себя опер с размаху съездил Коту кулаком в ухо. Тот кубарем полетел со стула и уже привычно скрючился на полу.
– За что, командир, – снова заныл он, всхлипывая и жалобно шморгая носом.
– Я ж вам все как на духу, прям как отцу родному…
– А за то самое! – вызверился на него опер.
– Какой я тебе нахер командир, тоже мне, подчиненный завшивленный выискался. Я вот лучше тебя сейчас в камеру закатаю, посиди там и подумай, может до чего путного додумаешься. А нет, так просто привыкай к запаху параши, тебе это очень пригодится, так как сидеть ты тогда будешь очень долго.
Через несколько часов Кота снова выдернули на допрос. Все это время он коротал в тесной камере в обществе надоедливого скользкого типа, которого сразу посчитал ментовской подсадкой. Сосед по камере все нагонял на него жути рассказами о зверствах проклятых мусоров, интересовался, за что его сюда закинули, и предлагал передать весточку на волю, так как его скоро должны были выпустить. Кот, в свою очередь, размазывал сопли по лицу, причитал, что ни в чем не виноват и сидит он здесь по черному оговору злых людей. Под конец Кот так увлекся своей игрой, что сам забыл, где и почему он находится. Он вспоминал несуществующую беременную девушку, на которой якобы давно хотел жениться, нес всякую чушь и все порывался покаяться совершенно обалдевшему от его откровений сокамернику в краже яблок из колхозного сада, случившейся в совсем еще нежном возрасте.
– Ну что, подумал? – хмуро встретил Кота давешний опер.
– Обо всем подумал, гражданин начальник, – уже привычно заблажил тот.
– Не виноват я ни в чем. Злые люди на меня возвели напраслину, вот и страдаю я здесь безвинно, уповая только на то, что вы во всем разберетесь по справедливости.
– Разберемся по справедливости, не переживай, только я боюсь, что тебе это не очень понравится. Ты лучше правду расскажи, зачем ты ездил с Мариком в Москву, и все будет хорошо. Я тебе оформлю явку с повинной. Парень ты молодой и неопытный, суд это учтет. Зачем тебе брать на себя чужие грехи? Пусть этот Марик за все ответит, он же тебя во все втравил. А ты, если будешь сотрудничать со следствием, запросто отделаешься всего лишь условным сроком, я тебе обещаю.
– Так не в чем мне признаваться, начальник. Я ж вам тут все рассказал как на духу. Марик просто помогал мне купить машину. Один-то я ехать боялся, вдруг кинут, сами знаете, какие сейчас времена настали, ни стыда у людей, ни совести. А вместе с ним всяко было сподручней. А тут мы еще случайно с нашими парнями из Осетии прямо там на рынке познакомились, они там тоже машины покупали. Вот мы и решили идти домой одной колонной.
– А новые осетинские номера на машины вы прямо там, на рынке в Солнцево прикрутили? – как бы невзначай спросил опер.
– Нет, как можно? – Кот обострившимся чутьем сразу раскусил нехитрую, в общем-то, ловушку.
– Мы же на бумажных транзитах приехали, как сейчас помню, я ведь сам наклеивал их на лобовое стекло пластырем, а номера мы уже здесь в ГАИ потом получили, как и полагается – после всех официальных процедур.
– Ладно, не хочешь признаваться, не надо, – зловеще протянул опер.
– По-любому, как ты ни крути, все равно вся правда наружу выплывет.
– Так не в чем, гражданин начальник, мне сознаваться-то, – очень натурально всхлипнул Кот.
– Не в чем, говоришь? – опер решил выложить свой последний козырь.
– А кто занимался незаконным изменением номерных знаков на кузове и двигателе якобы купленных вами автомобилей?
– Каких еще номерных знаков, какое такое незаконное изменение? – опешил Кот.
В груди его похолодело: он вспомнил, как некоторое время назад Марик привел в гараж посторонних людей как раз в момент перебивки угнанного автомобиля.
– Не строй тут из себя тут целку. Темная машина, угнанная в Кабарде и перебитая тобой, сейчас стоит у нас на экспертизе. С нее уже содрали краску и под слоем шпатлевки, закрывающим замазанную линию, вылезла настоящая цифра номера VIN. Вот так-то, дружок, вот ты и попался. Сколько веревочке не виться, а конец все равно один будет. Так что, готовься – лет пять за свои художества ты точно схлопочешь. Если, конечно, ты не решишь чистосердечно раскаяться и помочь следствию…
Кот облегченно расплылся в идиотской улыбке. Услышав окончание фразы, он полностью расслабился. Кто же, как не он, знал, как делалась перебивка номеров? Почти на всех купленных ими машинах забивка старых номеров осуществлялась металлом. И сам он никогда не работал шпатлевкой, также предпочитая забивать старые линии металлом или закрывать их лужением. Это, конечно, намного труднее, чем просто зашпаклевать ненужную линию, но зато и обнаружить подмену цифры становится не в пример проблематичней. В настоящее время оборудование для подобной экспертизы было только в Ростове, и вряд ли милиционеры озаботятся перегонкой машины в такую даль. Скорее всего, его просто разводят. Опер прокололся, пересказав ему общеупотребимый метод перебивки кузова. Документально к нему тоже не подкопаешься: все машины оформлялись на чужие паспорта и потом перепродавались ничего не подозревающим новым владельцам по генеральным доверенностям, через надежных нотариусов. Единственная машина – пятерка БМВ, в самом начале оформленная на Кота, именно на ней его сейчас и кололи, была сделана тоже в металле. К тому же Валеха ее разбил напрочь еще в прошлом году, и она, наверное, давно уже сгнила где-нибудь на свалке.
– Не знаю, о чем вы, – твердо ответил Кот, честно глядя прямо оперу в глаза.
– Я ведь парень домашний, с босяками разными не общаюсь. Я и слов-то таких не слышал.
– Домашний? Не слышал, говоришь? Ну ладно.
Опер резко встал из-за стола и, пройдя мимо съежившегося на стуле Кота, резко открыл дверь в смежную комнату.
– Проходите.
В комнату вихрем ворвался высокий седой мужчина в кожаном плаще. Быстро подойдя к изумленно разинувшему рот Коту, он с размаху залепил ему звонкую затрещину.
– Ах ты гаденыш, что же ты делаешь! Сколько намучалась мать с тобой, охламоном, она, бедная, работает день и ночь, растит тебя, лелеет, всю душу вкладывает, а ты, значит, вот какими делами занимаешься! Да я тебя, негодяй, собственными руками задушу! Ты – позор нашей семьи!
Говоря это, мужчина в плаще продолжал по чему ни попадя сильно дубасить Кота, закрывающего руками голову и громко верещащего:
– Не надо, дядя Тимур, не виноват я, меня оговорили!
– И в самом деле, Тимур Вахтангович, не надо этого рукоприкладства, – опер, некоторое время злорадно наблюдавший за тем, как дядя по матери мутузит непутевого племянника, вмешался в происходящее.
– Вы нам лучше помогите воздействовать на вашего племянника с тем, чтобы он сам во всем признался и тем самым облегчил свою незавидную, прямо скажем участь.
– Да я его!