Изменить стиль страницы

— Так человек только покой теряет, зачем давиться в толпе. Готов спорить на сотню, что узнаю больше твоего, если завтра просто пробегу глазами по всему, что ты обдумывал сегодня, расчленяя то, что написано по строчкам, — вот лишь одно из его упрямых утверждений, зародившихся еще во время учебы во Франции и повторявшихся много лет спустя в белградской парикмахерской «Три бакенбарда» или в ресторанчике «Русский царь» после возвращения из Парижа.

Хотя в толпе люди сталкиваются лицом к лицу, в ней трудно толком распознать не только других, но и самого себя. Правда, значительно увеличивается возможность завязывать новые знакомства. В старых газетах Анастас Браница встречал видных членов правительства или парламента, которые пытались втихаря откреститься от обещаний, данных избирателям во время прошлогодних выборов; молодых историографов, переписывающих все, что видят, для составления детальнейших комментариев к исследовательским монографиям своих высоколобых научных руководителей; любителей разгадывать загадки, отыскивающих завершающее слово для дела всей своей жизни — кроссворда на десять тысяч полей; провинциалов, готовых затверживать наизусть всевозможные сентенции и мельчайшие детали, чтобы по возвращении домой хвалиться перед изумленными земляками тем, что для него в столице не было тайн; людей того сорта, которые, не имея звучных имен, развлекаются тем, что отыскивают поводы для составления обличительного письма с протестом, разоблачением очередной грандиозной аферы или хотя бы указанием на недопустимо участившиеся в последнее время ошибки типографских наборщиков; господ среднего возраста, безукоризненно одетых, причесанных, надушенных, с ухоженными усиками, беспечно сидящих с газетой и стаканом минеральной воды в многочисленных кафе квартала Сен-Жермен без копейки в кармане; господ того же сорта, только помоложе, охваченных надеждой на то, чтобы как бы случайно наткнуться на какую-нибудь старую деву, не обязательно внешне привлекательную, но обязательно состоятельную; несчастную мадам из окраинного района, уверенную в том, что полезные советы относительно того, как устранять пятна с шелковых дамасковых салфеток, фарфора, серебра и прочего, помогут снова засверкать ее невыносимо потемневшему браку; виноградаря из Шампани или Божоле, который, закончив сбор урожая, наконец-то может передохнуть, обтереть руки о фартук, поднять голову и посмотреть, что было нового на белом свете; подростков из хороших семей, которые тайком от взрослых разинув рты рассматривают почти раздетых, соблазнительных кокеток из рекламных объявлений, предлагающих чулки, лифчики, корсеты с китовым усом, женское белье Ламана или доктора Густава Егера, изготовленное по «гигиенической шерстяной системе»; ныне забытую солистку Национального театра, с заплаканными глазами за стеклами лорнетки в черепаховой оправе, над сообщениями о канувших в вечность премьерах, вызывавших в свое время реки восторженных хвалебных рецензий, где писали, как великолепно — «Говорю вам, великолепно!» — она исполнила главную роль...

И так далее, и так далее, слева направо, по кругу, по кругу, как в паноптикуме...

Пока все это в один момент не остановила война.

ЧЕТВЕРТОЕ ЧТЕНИЕ

В котором говорится

о дефиците

баланса одной жизни,

о сундуке, обитом внутри

присборенным и простеганным

запахом другого мира,

о мадемуазель Увиль

и патронессе Дидье,

о шариках

из хлебного мякиша

и о комках пуха,

о том, можно ли из слов

построить церковь,

как недалеко может быть

от Сеняка до Великого Врачара,

о пальмах, которые цветут

раз в сто лет,

и об отпечатках фиолетовых чернил

и следах пастельных карандашей

на подушечках пальцев.

31

Вернулся он в один из четвергов осени 1922 года. Нанял фиакр перед зданием Центрального вокзала, возле его восточного крыла, сильно пострадавшего от войны и все еще окруженного лесами, напоминавшими костыли и медицинские шины, и казавшегося переломленным и перевязанным скрепленными друг с другом полотнищами мешковины. Несмотря на то что день был дождливым, он велел кучеру опустить складную крышу, как следует укрыть большой дорожный сундук пестрым клеенчатым фартуком, каким обычно закрывают колени, и везти его как можно более кружным путем. Не успели они еще толком проехать Савамалой, достигнуть ограды Калемегданского парка и увидеть барочную башню Собора, как он уже совершенно промок. Прохожих на улицах было мало, но все равно его никто бы не узнал. Старичок, цокая языком, подгонял усталую гнедую лошадь, уздечку которой украшали промокшие, отяжелевшие кисточки из красной шерсти, время от времени хлестал ее кнутом, оборачиваясь, чтобы еще раз глянуть на этого чудака, молодого господина с непокрытой головой, который трясется непонятно зачем и почему по лужам булыжной мостовой и упрямо мокнет, уверяя, что желает прокатиться аж до еврейского квартала, через Дорчол, мимо электростанции, объезжая город по окраине, а оттуда к ботаническому саду, чтобы выехать с совершенно противоположной стороны на улицу Князя Милоша, а потом до пивоварни Вайферта, там пересечь Крагуевацкое шоссе и оттуда снова въехать в город, битый час покрутившись вокруг да около, словно после долгого пребывания на чужбине ему захотелось таким способом снова начать привыкать к Белграду. Поэтому так и получилось, что в дом на Великом Врачаре, впоследствии Звездаре, он вошел, когда уже перевалило далеко за полдень, в безвозвратно погубленной одежде, с которой ручьем текла вода, и служанка Златана только руками развела, когда он предстал перед ней в таком виде, да еще и забрызганный грязью от колес фиакра.

— Анастас... — ей удалось взять себя в руки и удержаться от продолжения — «мальчик мой дорогой», потому что она сразу увидела, насколько он изменился, вытянулся, став необратимо серьезным, с тонким, длиной в палец, шрамом, пересекавшим его левую бровь.

Но в следующий же момент, несмотря на все приметы взрослого человека, она поняла, насколько обманчивой может быть внешность. Прямо с порога, щедро расплатившись с кучером и дав ему на чай завалявшиеся в карманах последние французские франки, он распорядился поскорее внести дорожный сундук в сухое место, в прихожую, вошел в кабинет своего отчима и уселся в массивное рабочее кресло, обитое полосатой парчой. Теперь это ни у кого не могло вызвать неудовольствия — Славолюба Величковича в живых уже не было. Хотя адвокат дождался заключения мира здоровым и преуспевающим — ему удалось существенно увеличить свои капиталы благодаря ловким спекуляциям и скупке за бесценок недвижимости, акций и ликвидных векселей в условиях вызванной войной разрухи, — он все чаще чувствовал, что где-то на стыке его доходов и расходов постоянно вкрадывается, втискивается какая-то большая ошибка. Однажды вечером, уже после Объединения, когда он, как обычно, производил подсчеты, проявился невосполняемый дефицит жизненного баланса. Во всем остальном цифры сходились с точностью до мельчайшей монеты — будь то пара, филер или крейцер, а в главном сальдо снова и снова вылезала недостача — отсутствие любви. И недостача эта была так велика, что покрыть ее не могла даже безответная любовь к Магдалине. Поняв, что, несмотря на огромное богатство, он потерпел банкротство, адвокат залпом выпил початую бутылку виноградной ракии, которую держали в доме на случай необходимости поставить компресс, и, непривыкший к алкоголю, сначала рухнул на пол, а потом погрузился на дно самой смерти, молча и быстро, как никому не нужный камень.

Надо сказать, что Анастас Браница уже давно знал об этом из писем матери. Сейчас он не хотел вспоминать Славолюба Величковича Он потребовал от Златаны как можно скорее убрать с письменного стола хрустальную чернильницу, стальные перья, ручки, овальное пресс-папье, нож слоновой кости для разрезания бумаги, лампу с зеленым стеклянным абажуром, книгу приходов и расходов, сложенные стопкой старые газеты, одним словом, устранить весь безукоризненный порядок, заведенный отчимом. А когда она выполнила его распоряжение, юноша оперся локтями о стол, сжал голову ладонями и заплакал. Его меланхоличная мать Магдалина скончалась от мышиной лихорадки всего семь дней назад, и он не успел увидеть ее, хотя выехал из Парижа сразу, как только получил известие об опасной болезни. До самого вечера, а может, и всю ночь он, плача, сидел за столом, бледный как призрак, сидел до тех пор, пока на нем не высохла одежда, до тех пор, пока в нем оставалась хоть одна слеза, отказываясь есть и оставаясь глухим ко всем просьбам добрейшей Златаны.