Сказано: истина — в глазах смотрящего. Поэтому другим стало то, что страж помнил, и то, что он видел, и то, что он чувствовал. Когда человек возвращается в места, где он провёл детство, перемену описать легко. Такая перемена знакома, наверное, всем, кто был ребёнком и вырос. Для них мир уменьшается, уходя заодно в колею иного времени — прямого, упрощённого, с лёгкостью делящегося на отрезки минут, часов, дней. Но Эхагес, подумав, решил, что для него всё случилось иначе. Он не вырос, мир не съёжился, да и краски мира, те, что были, не потускнели — скорее стали ярче. Но что именно случилось?
Если бы страж дольше пробыл в мирах Сферы, в гостях у Наследницы, он знал бы, с чем сравнить перемену. Но он никогда не смотрел в перевёрнутый бинокль и потому никак не мог найти своим ощущениям даже такой искажённой аналогии.
Наконец он сдался и начал думать о вещах более практичных. А начав, сразу выделил то, что мог бы заметить и раньше.
— Сай, за нами идут.
— Пусть идут, — откликнулся Пламенный. Эхагес хмыкнул: да уж, после всего, что он видел и делал, бояться толпы так же нелепо, как бояться роя ос. (В самом деле, осы тоже могут жалить — но только глупцов и неосторожных. А двуногие осы, что шагают следом, на липкой нити своего любопытства, настроены не враждебно).
Любопытство вообще было основной эмоцией всех встречных, замечавших идущую по Столице пару вернувшихся странников. Ни страха, ни тем более ненависти… ни радости. Одно только ожидание, умеренно напряжённое. В провинции всё могло быть иначе, но Столица видела тастаров на протяжении многих лет и достаточно часто, чтобы за истёкшее время успеть забыть, каковы они на вид. Большая доля удивления, как показалось стражу, приходилась не столько на фигуру Владыки, более чем на две головы превышавшего ростом большинство прохожих, сколько на их невиданные костюмы и столь же невиданную обувь.
Но там, где есть "основная масса", всегда были и будут также исключения. Вот какой-то селянин, явный новичок на городских улицах, уставился на Пламенного, по-дурацки открыв рот. Вот в потоке встречных, машинально уступающих дорогу человеку и тастару, мелькнула парочка рослых типов с мечами на боках. Одетые отнюдь не в знакомую серую форму и явно поддатые, чего стражи никогда себе не позволяли, эти-то как раз взглянули на Владыку со страхом, столь острым, что проломился через опьянение. С дороги эта парочка убралась куда резвее прочих, один из них сплюнул вдогонку, наивно рассчитывая, что его жеста не заметят…
А следующего человека-исключение Эхагес знал лично.
— Привет, Летун!
Молодой — немногим старше самого Геса — страж подбежал, пристроился возле и пошёл в ногу, цепко оглядывая вернувшихся странников.
— Привет, Чека, — кивнул Эхагес. Чека, которого вообще-то звали Маинр (и который своё имя не особенно любил), вежливо поприветствовал Владыку. Голоса он при этом не понижал, и Гес заметил, как по толпе идущих следом прокатилась волна шепотков. Пламенный ответил Чеке по-воински, вскинув к плечу сжатый кулак, и страж, удовлетворясь этим, снова посмотрел в лицо Эхагеса.
— Я слышал, ты и Тиив ещё до заварушки со сменой власти отправились в какие-то дали. Расскажешь?
— Почему бы нет? Расскажу.
— Только сперва вы бы это… Ты разве не чувствуешь?
— Ты про ручного каэзга Агиллари? Чувствую. Он нас тоже, кстати, почувствовал.
Глаза Чеки сдержанно блеснули.
— Поня-а-атно, — протянул он. — Я с вами, ладно? Очень уж хочется посмотреть на морду нашего королька, когда он сообразит, что к чему.
— А что, тебе Агиллари не нравится?
— Честно говоря, "не нравится" — не то слово. Вообще-то он не дурак, но то, что он творит, это… как бы это помягче… не дело. Вооружает всяких ослов — ладно, пусть. Выскочек привечает, что годны только громко орать да таскать дорогие тряпки — тоже терпимо. Хотя я на месте Моэра насчёт них с королём поговорил бы… потому, наверно, Моэр на своём месте, а я на своём. Нет, Летун, самое главное не в людях, которые толкутся возле трона, самое главное — в том, кто на этом троне сидит.
— Слишком уж ты обтекаемо, Чека. Чем тебе король не угодил? Тебе лично?
— Мне лично он ничего не сделал. А вот кое-кому из тех, кого я хорошо знал… — страж покачал головой, хмурясь. Эхагес не сомневался, что из сказанного Чекой Пламенный не упускает ни единого слова. — Вы про Травлю Грамотеев уже слышали? Нет? А про то, как к Агиллари ходили просители, пострадавшие во время его "освободительного похода"?
— Расскажи, — обронил Гес.
Чека посмотрел на него как-то странно и начал излагать подробности.
Они шагнули на Привратную площадь почти одновременно. Из ворот цитадели, с ворохом сопровождающих и со Звериком по правую руку — король Агиллари. Из устья улицы Флагов, с нестройным скопищем зевак на хвосте — Владыка Пламенный.
И как мгновенно спаялись взгляды двух властителей, так же — враз, намертво — пересеклись взгляды другой пары: каэзга по кличке Зверик и человека по имени Эхагес.
А затем раздались два вопроса.
— Маги убить? — полуразборчиво, без нотки обычного предвкушения, в сторону Агиллари.
— Что теперь? — отрывисто, тоном бойца, ждущего приказа от командира.
Но ни Зверик, ни Эхагес не стали дожидаться ответа. Два Могучих ясно видели друг друга, разделённые всего сотней шагов. И одного из них подстегнул инстинкт, а другого — осознание своего долга.
Воздух над площадью вскипел. Из-под ног колыхнулся низкий стон, словно земная твердь испугалась ступающих по ней. Свет дня, едва вступившего в свои права, расслоился на невидимых глазу гранях пустоты, приведённой в движение живой волей…
И вновь наступила тишина. Только Эхагес, не отрывая глаз от сжавшегося комком каэзга, едва ли не с жалостью спросил, не обращаясь ни к кому конкретно:
— И одна тень этого обращала нас в бегство?
— Что произошло?
— Мы с каэзга выяснили отношения, сай.
— Мы? — брови Чеки поползли вверх.
— И каков результат? — отрывисто спросил Владыка.
— Вы можете говорить с Агиллари с позиции сильного.
— Ты уверен?
Эхагес коротко рассмеялся и процитировал:
— "Если видишь, что слабый бьёт сильного…"
Пламенный кивнул. Заканчивать цитату не было нужды: одна и та же мысль, облечённая в слова, искрилась на дне зрачков и Владыки, и стража.
"Если видишь, что слабый бьёт сильного, не верь глазам своим. Это умный бьёт глупого".
"Живой и здоровый тастар сильно отличается от мёртвого", — подумал Агиллари. Почему-то в присутствии высокого, спокойно уверенного в себе, обтянутого странной чёрной одеждой нечеловека привычное клеймо "красноглазый" не шло на ум. А злость… она тоже поблёкла, став какой-то детской. Быть может, из-за недавно пролитой крови? Это зрелище не доставило королю такого удовольствия, как он ждал.
Если честно, то вообще никакого удовольствия не доставило.
Тастар и двое стражей, сопровождавших его, остановились в десятке шагов от Агиллари.
— Я — Пламенный, — представился он. Никаких особенных чувств в его голосе при этом не было, но сам голос… Совершенный выговор, глубокий музыкальный тембр — этого король людей не ожидал. Никто не предупреждал его. И тут-то притихшая было злость всколыхнулась, как змея, поднявшая голову в высоких травах.
— Добро пожаловать в мою Столицу, — губы Агиллари искривились. — Я всю свою жизнь мечтал об этой встрече.
— Я тоже мечтал о встрече. С того момента, как получил донесения о принце, поднявшем мятеж и разоряющем собственную страну, прикрываясь, — кивок в сторону, — этой тварью.
— Вот как. Что ж, мечты сбываются. Зверик, а ну-ка…
— Бесполезно, — прервал его Владыка. — Твой Могучий — битый козырь.
Подчеркивая смысл своих слов, Пламенный поднял к небу левую ладонь, и на ней в тот же миг вырос гудящий столб жаркого голубого пламени. Секунда, другая — и магическое пламя угасло, но в демонстрациях больше не было нужды. Кто-то ахнул, кто-то попятился. А король вспомнил смутные угрозы Ночной, переданные через Ленримма, и ему вдруг стало зябко. Волна злости в его душе схлынула — и нечем стало прикрыть трясину глубокого страха.