— Справимся, — уверил Шурка.
Бык сам направился к дверям смирно, без ярости. Петька выскочил вперёд. Мы, успокоенные, пошли сзади. Дальше случилось неожиданное. Возле выхода, снаружи, впривалку к стене, лежали брёвна: «машинное» отделение достраивалось. Так вот, выйдя, Петька вскочил на них и, как только бык поравнялся с ним, кошкой бросился ему на хребет. Сперва бык опешил, потом как вскинул зад — ноги чуть притолоку не зацепили, на нас даже ветер пахнул. Но Петька успел подвинуться вперёд и вцепиться в мощные складки на шее. Шарахнувшись несколько раз в стороны и не сбросив мальчишку, клещом вцепившегося в спину, бык задрал хвост и с рёвом пустился по улице.
Мы закричали. Из маслозавода выскочили девки, заохали:
— Ой, ведь укокошит мальчонку!..
— Вот до чего игра доводит…
— Не играл он! — кричали мы. — Он по правде.
— Всё равно, у вас и правда шальная… Ох, матушки мои, что это там? Никак, убился.
Из подворотни выскочила собака и кинулась быку наперерез, тот испугался и круто свернул в чей-то двор. Верхней перекладиной ворот Петьку сбило с бычьей спины, чисто состругнуло. Он остался неподвижно лежать в пыли у плетня. Пока мы подбегали, он сел, держа руками окровавленную голову. Кожа выше лба раздвоилась, как губы.
— Я всё равно… его… объезжу, — прошептал он сквозь слёзы.
Петька больше недели лежал в больнице. За это время в колхозе побывала какая-то комиссия. Оказалось, что у наших соседей, в другом колхозе, нету порядочного быка, а у нас их три. Как там сделали — неизвестно, только после этого в «машинное» отделение ввели кобылу.
И к лучшему, иначе б тот дьявол доконал Петьку.
Да, Петька любил ошарашивать!
Пока ребятишки смеялись над его угрозой: «Бац — и каюк!» — и пока Колька, усевшись на землю, усердно, как девчонка кукол, пеленал свои ноги цветастыми тряпками, я искоса поглядывал на крыльцо Кожиных. Ждал и тревожился: неужели спят ещё? Я говорил как можно громче и даже ни с того ни с сего свистнул, может, резанёт им по ушам, но — нет.
— Ну, айдате, хватит беситься, — перешёл к делу Шурка.
Уходить было нельзя.
— Э, погодите, надо ж огурцов нарвать, — вспомнил я.
— Дуй живо, по-военному, — заметил Петька.
Но я не спешил. Осмотрел капустные вилки, вернее, листья, начинавшие свёртываться в вилки, провёл рукой по мягкой податливой ботве моркови, сорвал несколько перьев лука и тогда только зашарил по огуречным гнёздам. Тяни не тяни, а час между грядок не пробудешь.
Когда я накидывал верёвочную восьмёрку, привязанную к плетню на кол калитки, послышался знакомый скрип дверей. Я оглянулся. На крыльце, в одних трусах, худой, как общипанный рябчик, стоял Витька и растерянно, даже испуганно, смотрел то на меня, то на притихшую троицу.
Никто ни звука.
![Кандаурские мальчишки i_021.jpg](https://litlife.club/books/134750/read/images/i_021.jpg)
Я понимал, что тут мне нужно действовать, но как?.. Спасительная мысль явилась! Я выхватил из-за пазухи «Синдбада-морехода» и помахал им говоря:
— С собой берём. Можно?
— Конечно, — без раздумий ответил Витька, а взгляд опять — скок-скок — неуверенно-вопрошающий.
Я осмелел:
— Ты, может, с нами пойдёшь?
— Так я в трусах.
— А ты оденься. Штаны натяни, сапоги, если есть, ну и всё остальное, — шагнув к жердевой перегородке, пояснил я, как будто Витька был дикарём, никогда не видевшим никакой одежды.
— Есть! Всё есть! — торопливо, для верности махнув рукой, сказал он и, глянув на моих друзей, тише спросил: — А где мне вас искать?
— Мы подождём, только быстро.
— Я мигом! — И он исчез в избе.
Ребята недоуменно уставились на меня.
— А если он заблудится, кто будет отвечать? — заносчиво спросил Колька.
— Мы! — ответил я. — И ты в том числе!.. Подумаешь, храбрец вояка нашёлся! Где это он заблудится, в трёх талинах, что ли? — рассердился я.
— Ладно вам! — пристрожил Шурка.
А Петька заметил:
— Видели, какие у него ручки? Былинки! Такой в армии сразу пропадёт!
— А с чего бы им раздуться, рукам-то? Ни коров, ни свиней не держали, навоз не чистили, сено не возили! Дрова колоть — нанимают! Огород копать — нанимают! Неужели все городские такие? — с удивлением рассудил Шурка. — А это хорошо, что ты книжку взял! Я Нюське сулил пересказать, что вычитаем.
Петька Лейтенант склонил огуречную физиономию над моим плечом.
— Должно, сказка?
— Должно, — ответил я. — Вишь, какие волны взбеленились, а этот за мачту ухватился.
Сунулся и Колька, оттянув книжку книзу.
— На наш Кандаур небось две-три такие волны — и с головой.
Скрипучая дверь стремительно откинулась, и на крыльцо шагнул Витька, в серых брюках до пяток, в ботинках и в белой рубахе.
— Значит, пасти? — проговорил вдруг Петька.
Витька замер на приступке.
— Пасти…
— Ладно, попасём. — Ребята повернулись и неторопливо двинулись к скотному.
Я кивнул Витьке:
— Айда.
Я шёл на полшага впереди, скользя взглядом по земле, видел только Витькины шныряющие ботинки, носки которых черно сверкали, будто смазанные гусиным салом. Чувствовал, что и Витька смотрит в землю.
Колька изредка оглядывался, перекидывая ружьё с плеча на плечо, и что-то говорил Шурке.
— А почему Толька не пошёл? — спросил я.
— Он сегодня занят.
— Чем?
— Он модель делает.
— Кого?
— Модель планёра. Не настоящий планёр, в котором люди, а маленький, но тоже летающий.
— А как это он?
— Он умеет… Третий день возится, сегодня кончит.
— И полетит?
— А как же.
Меня разжигало любопытство. Я вспомнил Колькин рассказ.
— А… Это, наверное, ж-ж-ж… — Я шоркнул ладонь о ладонь.
Витька улыбнулся.
Мы впервые так близко встретились взглядами, и я различил, что глаза у него голубые, до того голубые, что у меня, наверное, голубеет лицо от его взгляда.
— Нет, то — муха, а это совсем другое… Вот у самолёта есть пропеллер. Знаешь?
— Знаю. Он вертится и тянет самолёт.
— Да. А у планёра нету такого пропеллера. Его самолёт на буксире утягивает в воздух и там отцепляет. Планёр летит сам, он лёгкий.
Для меня это было ново и интересно. Но чем больше я спрашивал, тем больше было непонятного.
Дед Митрофан встретил нас радостным восклицанием:
— Ого! Целой гвардией нагрянули. Дело-то в аккурат идёт!
Пройдя конюшню, мы остановились у окошка. Шурка втиснулся было в него, но Витька вдруг сказал:
— Дайте я пролезу…
Шурка замер в окошке, неудобно заломив шею, повернув голову, и покосился на Витьку.
— Что, нельзя? — растерянно спросил тот.
Шурка вылез из щели, окинув Кожина взглядом, и вздохнул.
— У тебя ничего похуже не нашлось?
— Чего — похуже?
— Да всего: и штанов, и рубашки… Побарахлистее.
— Нету побарахлистее.
— Здорово… Ну, лезь. Только не бойся овец, ори на них шибче.
Витька свободно проскользнул меж брёвен и очутился перед голодными овечьими глотками. Овцы хлынули к нему, блея с дрожью в голосе и напирая, точно он был дверью на улицу. Витька, раскинув руки в стороны, безмолвно и плотно прижался к стене. Некоторые овечки опробовали на вкус его штаны; один баран, видя неподвижную смиренность человека, храбро выставил вперёд полозья рогов.
— Ты что застыл, как Исус Христос на кресте! — закричал подоспевший Шурка и отогнал овец. — Это же свой, куда жмёте! У… морды! Пнул бы как следует. Долго ли ро́гом кишки выпустить.
Когда вышли на солнце, во двор, разглядели, что брюки у Витьки измусолены овечьей слюной, на белой рубахе сзади чернели полосы, ботинки потускнели.
— Боевое крещение, — подытожил Петька Лейтенант.
— Жалко, что у вас нет побарахлистее одёжи, — ещё раз сказал Шурка. — Ничего, будет.
Витька покраснел, отряхнул штаны.
— Толя теперь меня не узнает.