Второе достоинство машины: в ней была исправная магнитола. Ларри с чудовищным прыщами вставил кассету, и зазвучал тихий, печальный реквием «Металлики» Fade to Black. Все промолчали. Это был саундтрек к худшему дню на свете, и после вида воющей Эрин от такой песни всем сделалось жутко. Ларри перемотал вперед, и началась другая песня.
«Хочу тебе сказать!» Дан-дан! «Я убил твою малышку!» Дан-дан! «Не так уж много она значит, она уже мертва!»
Это была Last Caress Misfits, песня, которую так часто в полном отрыве слушала Гретхен, она была очень мажорная и в каком-то смысле даже жизнеутверждающая.
«Милая сладкая смерть, я жду твоего дыханья, одна сладкая смерть, последняя ласка».
В эту секунду, пока Ларри парковал свою «тойоту» в один ряд с остальными автомобилями, мне пришла в голову чудовищная мысль: Я все еще жив.
Я все еще жив. Майк Мэдден, мой друг со своей ужасной стрижкой, все еще жив. И Ларри с чудовищными угрями, со своими чудовищными угрями и дерьмовой машиной, и даже этот Эдди. Мы все еще живы.
Меня охватил невыразимый восторг, радостная дрожь пробежала от шеи до самых пальцев, и сердцу захотелось заорать: Мы — молоды! Мы победили эту штуку — смерть! Вы ушли, и вы были храбры и добры, и вы были лучше нас почти во всем, но каким-то чудесным образом мы нашли тайный путь! Это не конец! Дори не разобьет мне сердце, потому что мы нашли выход! Мы все еще живы, и мир жив, и все мы должны петь!
В это мгновение «тойота» въехала в ворота кладбища, и в лязганье их металла звучало: Этот мир — сплошное безумное кладбище, во всех на хрен смыслах. Но вы все еще живы.
И вот именно с этим чувством я прожил еще с неделю после того, как Дори меня бросила.
В общем, не знаю, с чего бы это, но я решил пройти мимо дома Гретхен. Чувствовал я себя с переменным успехом — в основном, надо сказать, погано. Майк все возился с Эрин Макдугал, а она была какая-то нервная после смерти папы, и все такое, и Майку приходилось следить за тем, как он блин выражается, и, короче, я снова почувствовал себя одиноким и в результате решил пройти мимо Гретхен, и увидел перед домом ее отстойный «форд-эскорт», и сказал себе: Какого хера, и поднялся на крыльцо и позвонил в дверь.
Мистер Д. открыл дверь и, просияв, хлопнул меня по плечу и сказал: «Боже ты мой, приятель, где же ты пропадал?», и я кивнул и усмехнулся, на нем был все тот же фартук «поцелуй повара», и он спросил, не хочу ли я пива, и я сказал: «Спасибо нет», и он подмигнул мне и указал наверх, и я стал медленно подниматься по лестнице, вслушиваясь в песню Christmas Vacation Descendents, орущую в комнате Гретхен, и когда я постучал, никто не ответил, так что я просто взял и вошел.
А Гретхен лежала на животе, лицом к стене, и ее магнитофон орал на полную, и я решил подкрасться к ней и заорать что есть мочи в самое ухо. Гретхен подскочила в постели, матерясь и размахивая учебником, и вдруг замерла.
— Господи боже, Брайан, ты не можешь вот так вот входить ко мне в комнату. Черт, тебе повезло, что я не дала тебе по яйцам. Я уж решила, что это какой-нибудь извращенец-педофил.
— Ну прости, прости. Я стучал вообще-то, — сказал я, смеясь. — Мы, кстати, давно не виделись.
— Мне было некогда, — сказала Гретхен, возвращаясь к домашнему заданию. Волосы у нее были теперь платиновые, в смысле, розовый почти совсем смылся.
— Да, мне тоже. Я тоже, наверное, был занят. Типа того, — сказал я, нервно глядя в пол. — Ну, я так зашел, проведать тебя.
— Я же сказала, мне некогда, — сказала она как-то зло.
— А, ну ладно, круто. Как Тони? — спросил я, глядя в пол.
— Полагаю, отлично, — сказала она.
— Вы все еще... ну... встречаетесь?
— Типа того, — сказала она. — Когда он звонит мне.
— Конечно. Ладно. Ну, вот собственно, все. Я просто, ну, зашел сказать привет.
— Ладно, — саркастически сказала она. — Привет.
— Ладно.
У двери я остановился и обернулся, улыбаясь. Сложив указательный и средний палец в V, я приблизил их к лицу и снова улыбнулся. «Да здравствует планета Нав-о-нод!» — сказал я.
— Это еще что за хрень? — спросила она.
— Ну помнишь, планета Нав-о-нод и все такое.
— А, да. — Гретхен сделала тот же жест и улыбнулась в ответ. — Да здравствует планета Нав-о-нод.
Уже выходя, я остановился и сказал:
— Эй, Гретхен, ты чем-то занята вот прямо сейчас?
— Я делаю чертово домашнее задание, — сказала она, вздыхая.
— А. — Я постоял еще мгновение, не говоря ни слова.
— А что? — спросила она.
— Ну не знаю, — сказал я. — Может, покатаемся? — Она взглянула на меня и хрен знает почему я почувствовал, что вот-вот заплачу, и подумал: Если она скажет: отвали, я больше никогда не заговорю с ней, это будет конец, потому что тогда она мне никакой не друг и никогда не была им, и она вроде как грустно мне улыбнулась и сказала:
— Я слышала, эта Дори бросила тебя, — и я сказал:
— Да. Бросила.
— Хорошо, — сказала она. — Дай мне только одеться, — и я вышел в коридор и закрыл дверь, чувствуя, как только что Гретхен от чего-то спасла меня. Наверное.
Ладно, решил я в конце концов, пошло все на хрен, стригусь.
Я сидел у Майка, дожидаясь, пока Дори придет за своей чертовой футболкой «Iron Maiden», и сказал себе: Блин, чего я тут рассиживаюсь, как придурок?, и вытащил машинку для стрижки волос, снял с нее пластиковый предохранитель, вставил вилку в розетку и нажал на пуск. Я сидел напротив идиотского коллажа, выигранного Майком в луна-парке, на котором был изображен Рэнди Роадс, бывший гитарист Оззи, ныне покойный, зашедшийся в бешеном соло на гитаре, охваченной огнем. Я поднес машинку к волосам и почти уже приступил, когда вошла Дори. Она огляделась и спросила: «Где Майк?», и я указал в сторону его обитой деревянными панелями комнатки, где он совершал ежедневную процедуру телефонного сюсюканья с Эрин Макдугал.
Дори посмотрела на меня, прищурилась и спросила: «Принес?». Я, кивнув, отложил машинку, вытащил футболку из рюкзака и протянул ей. Мама выстирала ее и аккуратно сложила, решив, что это моя, но футболка все равно почему-то пахла, как Дори. Она взяла ее и сказала:
— Спасибо, что постирал.
— Да не за что. Это мама.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Я в порядке? — прошептал я. — Нет. А ты как думаешь? Я в порядке? — пробубнил я себе под нос.
— Мне это тоже нелегко, — сказала она, глядя в пол. Такая высокая, такая красивая, волосы идеально обрамляют лицо.
— Тогда забудь, — сказал я. — Давай считать, что мы все еще встречаемся.
Дори продолжала стоять, полуулыбаясь, затем покачала головой.
— Мы никогда не встречались. Я должна была встречаться с ним.
— Что, он там снаружи тебя ждет? — спросил я.
— Нет, он за мной заедет.
— Когда?
— Ну не знаю, через десять минут.
— Почему через десять минут? — спросил я.
— Потому что я так ему сказала.
— Но почему ты сказала своему парню заехать через десять минут, если ты живешь в полминуте отсюда?
— Не поняла вопроса, — сказала Дори.
— Почему ты сказала десять минут, если ты только зашла за своей дурацкой футболкой?
— Ну не знаю. Просто сказала.
— Чтобы забрать футболку, хватит и минуты, верно?
— Не знаю, — сказала она, чуть не плача, вроде.
— Так почему ты сказала десять минут?
— Хотела поговорить с тобой и убедиться, что ты в порядке.
— Хотела убедиться, что я в порядке? На это не надо десяти минут.
— Ладно. Я хотела убедиться, что мы по-прежнему друзья, — сказала она.
— О, конечно, мы по-прежнему друзья, — резко сказал я.
— Зачем ты так со мной? — спросила она.
— Зачем ты так со мной? — сказал я, и на глаза у меня навернулись слезы.
— Я не знаю, что мне делать, — сказала она. — Правда. Ты мне нравишься, и Кен мне нравится, и он был моим парнем почти год, так что, наверное, я должна быть с ним.