— Эй, чухня! — гаркнул изгаляясь Шабанов. — «Рыпа» надо «мноко» носить! И хлеб тоже! Иначе колдовать буду!
Местные бонды — среди воинов таких дремучих не водится, — громко плюхая по лужам, заторопились прочь. Рассказывать приятелям о страшном русском.
Сергей захохотал.
Ночь тянулась, бесконечная, как путь Агасфера. Спать приходилось урывками. Сергей дважды падал с колоды, после чего подолгу не мог согреться. Гимнастика уже не помогала.
Шабанов сидел, обхватив руками прижатые к груди колени, и ждал. Чего угодно — наступления утра, Весайнена, пришедшего расправиться с пленником, Небесного Гласа, возвещающегоо конце испытаний… Утро пришло первым. А, следом за ним, давешние бонды.
— Эй, колтун! Наверх хоти!
В яму сверзилась длинная суковатая жердь. Сергей упрашивать не заставил, но и вылезти не сумел — подвело вывихнутое плечо. Дважды непослушное тело расплескивало перемешанную с искрами льдинок грязь, и дважды он заставлял себя подниматься. Бонды терпеливо ждали, пока колдун не исполнит положеный по русскому канону ритуал.
— Юхо скасал, русска жег, русска пускай рапотает! — сообщил опасливо отступивший финн, когда перемазанный с ног до головы Шабанов появился над краем ямы.
— С-сначала ед-да и-и с-сухая о-одежда, — язык не слушался, зато глаза сверкали таким жутким лихорадочным блеском, что финн торопливо стянул с плеч старенький латаный-перелатаный кафтан.
— Фосьми! Моя еще есть!
Мокрая рубаха повисла на скрюченной обугленной сосне, нагретый бондом кафтан обтянул грудь.
— Как по мне шито, — удовлетворенно отметил Сергей и, не сдавая завоеванных позиций, грозно добавил, — а еда где?
Вся кухня состояла из одного закопченого котла, ведер на десять емкостью. Найденного среди развалин монстра откатили на окраину сожженного хутора, к поваленной березе. Густая, не успевшая облететь крона закрывала от ветра наскоро сложенный очаг, шелест желтой листвы дарил призрак уюта.
Ему досталось полмиски горячей каши. Крупы Сергей не опознал — дома каш не готовили. Да и какая разница? Он глотал — обжигаясь, понимая что долго рассиживаться не дадут, и, все равно, властный голос прозвучал раньше, чем у миски показалось дно.
— Мноко ета — жифот полеть путет.
Не надо и глаз поднимать, чтобы узнать до тошноты надоевшего шведа. Отвечать ему — время драгоценное тратить…
— Дай доесть! — буркнул таки Сергей.
Швед заржал. Над головой стремительно мелькнула тень. Сергей прикрыл миску локтями, но удара так и не последовало.
— Тоеттай! Фремя есть!
С чего бы Кафти такой добрый? Новую пакость готовит? Сергей ждал, ждал, но ничего не происходило… Наконец ложка заскребла по дну, вылавливая прилипшие к миске крупинки.
— Куда теперь? — угрюмо спросил Шабанов поднимаясь.
Кафти, вместо ответа, пронзительно свистнул. От сидящих на поваленной березе воинов отделились двое — оба в покрытых сажей кожаных куртках, заросшие бородами до самых глаз. Вся разница, что у одного борода по-молодому черная, а у другого наполовину побелеть успела. Крепкие вояки — один другого здоровее. У обоих в руках длинные толстые пики, за поясами — по топору. Шведы. Наверняка шведы — уж больно гонористые, финские бонды попроще…
— Терефо рупить путешь!.. — Кафти ухмыльнулся, ехидно добавил, — Терефо попатешь, терефо с места не хотит!
Вчерашнее позорище вспомнил, сообразил Шабанов.
— Не боишься топор давать? — столь же ехидно ответил он. — Топор, не меч — его-то я в руках держивал!
Кафти что-то пролаял воинам — видимо, перевел. Один из громил — тот, что помоложе — выразительно глядя на Серегу, небрежно вытащил топор… и, в следующий миг, окутался всполохами с визгом пластавшей воздух стали.
— Свен тоше… тершифал! — охотно пояснил Кафти.
До леса от сгоревщего хутора — рукой подать. Молодой облюбовал сосну, седобородый же постучал обухом топора по наособицу стоящей ели, довольно кивнул…
Сергей пренебрежительно скривился — елка одинокая, а потому черезчур ветвистая, и растет на болотине — древесина трех лет в стене не выстоит, сгниет. Даже в Тимшиной памяти рыться не надо. Откуда такие лесорубы взялись? Из тундры что ли? Кроме камня да торфа не видели ничего? С другой стороны, а ему-то что за дело?
— Тафай, тафай! — седобородый пихает в руки топор и хлопает ладонью по дереву. — Тафай, русс!
«Крайне ограниченный словарный запас, не пообщаешься», — мысленно отметил Шабанов.
Собственно, говорить со шведом и не о чем — так, повыспросить чего… Кто хутор спалил, к примеру. Хотя, на такой вопрос, обухом в лоб ответить могут… или даже не обухом.
Сергей обошел вокруг ели, прикидывая, куда лучше ронять, отточенный топор легко смахнул мешающие ветви… тут же напомнило о себе вывихнутое плечо… Ничего, разработается…
Пики дружно уперлись в потрескивающий ствол, ель дрогнула, макушка описала широкую дугу, ломая кусты рухнула вершинкой от будущего хутора. Молодой вернулся к белевшей не шибко глубоким зарубом сосне.
— Лес рубить — не топором перед носом махать, — съехидничал Шабанов. Вслух. Чего стесняться? Все равно не поймут.
Шведы поняли — по выражению лица, по интонации… Шабанов поднялся с земли, рукавом утер текущую из носа кровь.
— Тафай, тафай!
Сергей вздохнул и принялся обрубать сучья.
В полдень принесли обед. Шведам. Седобородый кивком указал на очередную ель, сплюнул уже привычное «тафай».
Спустя четверть часа миска с объедками плюхнулась на покрытую опавшей хвоей землю. Седобородый ухмыльнулся. Толстый, как сарделька, палец поманил Шабанова.
— Käka, ryza fähund! Ivar är blidher i dagher! /Жри, собака русская! Ивар сегодня добрый! (древнешведск.)/
«Предлагает доесть… Выживать надо — как без еды?»
Ощутив мысль, заурчал голодный желудок. «Или отвернуться? Не хрен и жрачки — брюхо раздразнить, да немчуру потешить…» Сергей неуверенно шагнул к миске.
— Till knär, ryza skurk! /На колени, русская скотина! (древнешведск.)/ — седобородый широко расставил руки и пригнул голову, показывая, что хочет от Шабанова. Названный Свеном угрожающе схватился за пику.
«Вон что придумали!» Решение пришло само — Сергей сделал еще один шаг, остановившись над миской… и плюнул в самую середку.
Швед нахмурился, раздраженно засопел, начал привставать… Сергей отпрыгнул, чувствуя, как топор поудобней устраивается в кулаке… Очертив наконечником сверкающий полукруг, мелькнула пика. Топор, нелепо кувыркаясь, улетел в кусты. Молодой довольно заржал.
Седобородый, будто ничего и не случилось, указал на подрубленную ель.
— Тафай, русс, тафай!
— Щас! — с ненавистью выдохнул Сергей и полез в кусты за топором.
И снова упершиеся в ствол пики, треск ломаемого подлеска и однообразное «тафай, тафай» седобородого. До самого вечера. Когда руки перестали слушаться, а глаза слезились и горели, будто в них сыпанули жгучего перца, Седобородый молча отобрал топор и толкнул в спину, направляя к тонущему в сумерках хутору. Ожидаемо прозвучало:
— Тафай, тафай!
— Даю, — мрачно отозвался Шабанов.
Надежда на ужин так и осталась надеждой — тупой конец пики грубо врезался в основание шеи. Сергей покатился по едва просохшей почве, пачкая доставшийся от бонда кафтан.
— Тафай, тафай!
Шабанов плелся через хутор. Медленно, запоминая мельчайшие изменения. Без особой цели — впрок, на всякий случай. Тела убраны… расчищены завалы… воины без кольчуг — в кожаных долгополых куртках. Из оружия при себе — неизменные ножи-puukko. Те самые, что позже назовут финками…
— Рапотал? Хорошо рапотал? Оттыхай яма. То сафтра.
Кафти. И ведь нашел время подойти, поизгаляться! Впереди замаячил квадратный провал ямы. Сохшая на березе рубаха заскорузлым комом нырнула за пазуху — ночь обещала быть холодной…
То же стылое чернильное болото под ногами… ставшие привычными голод и сон вполглаза… время почти остановилось… между жизнью и смертью.