В действительности, однако, революция могучим ударом выбила буржуазию из старой традиционной рутины даже в раздробленных странах, особенно в Германии. Буржуазия получила известную, хотя и скромную долю политической власти, а каждый свой политический успех она использует для промышленного подъема. «Безумный год»[461], благополучно оставшийся позади, наглядно доказал буржуазии, что старой спячке и апатии должен быть раз и навсегда положен конец. Вследствие калифорнийского и австралийского золотого дождя и других обстоятельств наступило небывалое расширение мировых торговых связей и невиданное оживление в делах — следовало только не упускать случая и обеспечить себе свою долю. Крупная промышленность, основы которой были заложены с 1830 и особенно с 1840 г. на Рейне, в Саксонии, в Силезии, в Берлине и в отдельных городах Юга, стала теперь быстро развиваться и расширяться; домашняя промышленность сельских округов получала все большее распространение, шло ускоренными темпами железнодорожное строительство, а возросшая при этом до огромных размеров эмиграция создала германское трансатлантическое пароходство, не нуждавшееся ни в каких субсидиях. Немецкие купцы стали в больших, чем когда-либо ранее, масштабах обосновываться на всех заморских рынках, начали играть все большую роль в мировой торговле и постепенно обслуживать сбыт не только английских, по и немецких промышленных изделий.
Но для этого могучего подъема промышленности и связанной с ней торговли раздробленность Германии на мелкие государства, с их самыми разнообразными торгово-промышленными законодательствами, должна была скоро превратиться в невыносимые оковы. Через каждые несколько миль иное вексельное право, иные условия для промышленной деятельности, повсюду каждый раз особые придирки, бюрократические и фискальные рогатки, а часто еще и цеховые барьеры, против которых не помогали даже официальные патенты! А к тому же еще многочисленные различные законодательства о правах местных уроженцев[462] и ограничения в выдаче видов на жительство, лишавшие капиталистов возможности перебрасывать находящуюся в их распоряжении рабочую силу в достаточном количестве туда, где наличие руды, угля, водной энергии и других благоприятных естественных условий само побуждало основывать промышленные предприятия! Возможность беспрепятственной массовой эксплуатации отечественной рабочей силы была первым условием промышленного развития, но повсюду, куда патриотический фабрикант стягивал рабочих со всех концов, полиция и попечительство о бедных противились водворению пришельцев. Единое общегерманское гражданство и полная свобода передвижения для всех граждан страны, единое торгово-промышленное законодательство были теперь уже не патриотическими фантазиями экзальтированных студентов, а необходимым условием существования промышленности.
К тому же в каждом, в том числе и карликовом, государстве были разные деньги, разные системы мер и весов, часто даже по две и по три системы в одном государстве. И из всех этих бесчисленных разновидностей монет, мер и весов ни одна не была признана на мировом рынке. Неудивительно поэтому, что купцам и фабрикантам, имевшим дело с мировым рынком или вынужденным конкурировать с импортными товарами, приходилось наряду с большим числом своих монет, мер и весов пользоваться еще и иностранными; что хлопчатобумажная пряжа развешивалась на английские фунты, шелковые материи отмеривались на метры, счета для заграницы составлялись в фунтах стерлингов, долларах и франках! И как же могли возникнуть крупные кредитные учреждения на основе валютных систем с таким ограниченным распространением? Здесь — банкноты в гульденах, там — в прусских талерах, рядом золотой талер, талер «новые две трети», банковская марка, марка, находящаяся в обращении, двадцатигульденовая монетная система, двадцатичетырехгульденовая монетная система, — и все это при бесконечных перерасчетах и колебаниях курса[463].
Если даже и удавалось в конце концов все это преодолеть, то сколько тратилось при всех этих трениях усилий, сколько терялось денег и времени! Между тем, и в Германии начали, наконец, понимать, что в наши дни время — деньги.
Молодая германская промышленность должна была показать себя на мировом рынке: вырасти она могла только на экспорте. Но для этого она должна была пользоваться на чужбине защитой международного права. Английский, французский, американский купец мог за границей позволить себе даже больше, чем дома. За него вступалось его посольство, а в случае необходимости и несколько военных кораблей. А немец? Австриец мог еще до известной степени рассчитывать на свое посольство на Ближнем Востоке — в других местах оно ему не очень-то помогало. Когда же прусский купец обращался на чужбине к своему послу с жалобой на причиненную обиду, то почти всегда получал ответ: «Так вам и надо! Чего вы здесь ищете? Сидели бы спокойно дома!» А подданный какого-нибудь мелкого государства и вовсе был повсюду совершенно бесправен. Куда бы ни приезжали немецкие купцы, они везде прибегали к иностранному покровительству — французскому, английскому, американскому — или должны были поскорее натурализоваться на новой родине [Пометка Энгельса на полях карандашом: «Веерт». Ред.]. Впрочем, даже если бы их послы и пожелали вступиться за них, какой был бы от этого толк? С самими-то немецкими послами в заморских странах обходились, как с чистильщиками сапог.
Отсюда видно, что стремление к единому «отечеству» имело весьма материальную подоплеку. Это уже не были туманные порывы членов буршеншафтов на вартбургском празднестве[464], когда «отвагой души немцев пламенели» и когда, как поется на французский мотив, «стремился юноша в кипучий бой, чтоб голову сложить за край родной» [Обе цитаты взяты из стихотворения Н. Хинкеля «Песнь Союза». Ред.], за восстановление романтического величия средневековой империи, — а на склоне лет сей пламенный юноша превращался в самого обычного ханжу, в преданного абсолютизму холопа своего государя. Это не был также уже гораздо более земной призыв к единству, провозглашенный адвокатами и прочими буржуазными идеологами гамбахского празднества[465], которые воображали, что любят свободу и единство ради них самих, и не видели, что превращение Германии в кантональную республику по швейцарскому образцу, к чему сводились идеалы наиболее трезвых из них, так же невозможно, как и гогенштауфенская империя[466] вышеупомянутых студентов. Нет, это было выросшее из непосредственных деловых потребностей стремление практического купца и промышленника вымести весь исторически унаследованный хлам мелких государств, стоявший на пути свободного развития торговли и промышленности, устранить все излишние помехи, которые немецкому коммерсанту приходилось преодолевать у себя дома, если он хотел выступить на мировом рынке, и от которых были избавлены все его конкуренты. Германское единство сделалось экономической необходимостью. И люди, которые его теперь требовали, знали, чего они хотят. Они воспитывались на торговле и для торговли, умели торговать и сторговываться. Они знали, что нужно побольше запрашивать, но и с готовностью идти на уступки. Они распевали об «отечестве немца» вместе со Штирией, Тиролем и «Австрийской державой, богатой победами и славой» [Из стихотворения Э. М. Арндта «Отечество немца». Ред.], а также:
[Из «Песни немцев» Гофмана фон Фаллерслебена. Ред.]
461
«Безумный год» («das tolle Jahr») — так некоторые немецкие реакционные литераторы и историки называли 1848 год. Выражение было заимствовано у писателя Людвига Бехштейна, выпустившего в 1833 г. под таким названием роман, который был посвящен волнениям в Эрфурте в 1509 году.
462
Законодательство о правах местных уроженцев (Heimatgesetzgebung) устанавливало право граждан государства постоянно жить в определенной местности, а также право обедневших семей на получение материальной помощи от общин, членами которых они являлись.
463
Прусский талер составлял 1/14 весовой марки чистого серебра; был введен в Пруссии в 1750 г. и в первой половине XIX в. (до 1857 г.) принят и северогерманскими, а также некоторыми другими государствами; деление прусского талера на зильбергроши, шиллинги и пфенниги было в различных германских государствах разное.
Золотой талер — денежная единица вольного города Бремена, сохранившего (вплоть до 1872 г.) в отличие от всех других валютных систем Германии золотой стандарт; равнялся приблизительно 3,32 марки.
Талер «новые две трети» — серебряная монета, имевшая хождение в Ганновере, Мекленбурге и некоторых других северогерманских государствах, равнялась приблизительно 2,34 марки.
Банковская марка (Mark Banko) — монета, введенная гамбургским банком для расчетов при оптовой торговле и долгое время принимавшаяся как международная счетная единица. Марка, находящаяся в обращении (Mark Courant) — ходовая монета; с XVII в. так назывались серебряные деньги достоинством до 0,5 марки в противоположность золотым монетам, мелкой разменной монете и бумажным деньгам.
Двадцатигульденовая монетная система (Zwanzig-Guldenfus) — система, при которой из одной весовой марки чистого серебра чеканилось 20 гульденов или 1373 талера; была введена в Австрии в 1748 г. и вскоре принята в Баварии, курфюршестве Саксонском и в ряде государств Западной и Южной Германии; в Австрии эта система существовала до 1857 года.
Двадцатичетырехгульденовая монетная система (Vierundzwanzig-Guldenfus) — система, при которой из весовой марки чистого серебра чеканилось 24 гульдена; была принята с 1776 г. в Баварии, Бадене, Вюртемберге и других южногерманских государствах.
464
Вартбургское празднество состоялось 18 октября 1817 г. в связи с 300-летием Реформации и 4-ой годовщиной Лейпцигской битвы 1813 года. Инициаторами празднества были буршеншафты — немецкие студенческие организации, возникшие под влиянием освободительной войны против Наполеона и выступавшие за объединение Германии. Празднество вылилось в демонстрацию оппозиционно настроенного студенчества против реакционного меттерниховского режима и за единство Германии.
465
Гамбахское празднество — политическая манифестация 27 мая 1832 г. у замка Гамбах в баварском Пфальце, организованная представителями немецкой либеральной и радикальной буржуазии. Участники празднества выступали с призывами к единству всех немцев против немецких государей во имя борьбы за буржуазные свободы и конституционные преобразования.
466
Речь идет о средневековой Священной римской империи, основанной в 962 году; при династии Гогенштауфенов (1138–1254) в состав империи, представлявшей собой непрочное объединение феодальных княжеств и вольных городов, входила Германия и ряд других стран Центральной Европы, часть Италии и некоторые владения в Восточной Европе, захваченные у славян немецкими феодалами.