Клавдия Владимировна Лукашевич
В тесноте, да не в обиде
![В тесноте, да не в обиде _0_21281_27c511aa_L.jpg](https://litlife.club/books/134124/read/images/_0_21281_27c511aa_L.jpg)
Они переехали ко мне незадолго до Рождества и наняли самую маленькую комнатку. Подивилась я, как они поместятся в такой клетушке вдвоем. Однако ничего: устроились хорошо и зажили тихо, согласно, весело.
Сначала я думала, что они — брат и сестра, оказалось, муж и жена. Совсем молоденькие, веселые, ласковые; сама — такая большеглазая, красивенькая, точно картинка. Мы их прозвали голубками. И все жильцы их полюбили.
Приехали они из провинции; барину надо было учиться, сдавать экзамены, куда уж — право, не припомню. Как это родители отпустили таких детей, — не понимаю. Верно, бедность принудила.
Бедность да нужда, видно, молодых не пугают. Мои голубки целые дни воркуют, смеются, шутят. Им и горя мало, что по одному платьишку на плечах, что башмаки в дырках, что иной раз и едят не досыта.
Рано утром Николай Николаевич, так звали моего нового жильца, уходил учиться, в библиотеку, — сказывала его барыня. А она то книжки читает, то лепечет, поет, как пташка, около меня увивается… Иной раз надоест, а то опять пожалеешь: молода, глупа, как тут не помочь.
![В тесноте, да не в обиде _0_21282_8743d58b_1XL.jpg](https://litlife.club/books/134124/read/images/_0_21282_8743d58b_1XL.jpg)
— Хозяюшка, голубушка, — она меня всегда так звала, — позвольте мне постряпать, когда плиту разведете, — просит моя молодуха. — Мой Николаша придет голодный, как волк.
— Господь с вами, Любовь Ивановна, стряпайте. Разве мне плиты жаль…
— А вы меня поучите!
— Поучу. Не то вы, как намедни, всю провизию перепортите.
— Я хочу для мужа малороссийский борщ сварить. Он у меня хохол: любит борщ ужасно…
— Делай, моя красавица, что хочешь…
Не успеешь обернуться, а ее и след простыл. Вернется через четверть часа, покатывается, хохочет и меня насмешит до слез. Искала малороссийского сала да каких-то баклажанов, зашла в сливочную, в булочную и даже в суровскую. Ну, конечно, ее приказчики на смех подняли. И вернулась ни с чем.
Иной раз такое кушанье состряпает, что, кажется, ни за что и в рот не взяты… То пересолит, то переварит, то пережарит… А муженек придет, — ест да похваливает.
— У меня Любаша — золото, — говорит. — Отличная хозяйка! Ишь, как вкусно стряпает…
«Как не вкусно?! Молоды, здоровы, счастливы — тут, конечно, все хорошо», — подумаю я про себя.
Перед праздником мои молодые получили деньжонок, должно быть, из дома, с родины. Притихли что-то.
В самый сочельник Любовь Ивановна и говорит мне:
— Хозяюшка, голубушка, я хочу елочку сделать.
Я удивилась.
— Елку? Для кого же? Для муженька, что ли?
— Да, для мужа… И у них в семье, и у нас всегда бывали елки… Так скучно вдали от своих и от родины. Хоть потешить себя…
Мне стало смешно.
— Вот дитятко малое! Делайте, родная, коли охота… Мне не помешаете.
Принесла она такое огромное дерево, что и в комнату не лезет. Стала его подрезать да подпиливать, внесли в их клетушку, и пошевельнуться негде. А они радуются, хохочут.
— Как хорошо! Какая прелесть! Смолой пахнет, точно в лесу… У нас, хозяюшка, на родине леса большие, густые. Какой там воздух чудесный!
Нарезали они разных фигурок из цветной бумаги, орехов назолотили, купили дешевеньких конфет, да пряников, да яблочков и разубрали елку. Небогата елочка, а комнатка выглядит такой нарядной, веселой.
— Когда же вы елку зажигать станете? — спрашиваю я.
Признаться, хоть старый человек, а люблю, когда горит елка.
— Подождите, хозяюшка… В первый день мы зададим пир на весь мир. Приходите.
— Приду посмотреть… Занятно… Спасибо за приглашенье.
В первый день Рождества был ужасный ветер и мороз. Целый день бушевала такая непогода, что и на улицу-то жутко было показаться. Вечером, когда стемнело, смотрю, моя молодуха выходит в шубке закутанная и шепотом говорит мне:
— Хозяюшка, голубушка, я пойду искать несчастненьких.
— Каких таких несчастненьких? Что вы еще придумали, Любовь Ивановна?
— Таких, которым сегодня хуже, чем нам… Как-то невесело одним забавляться.
— Эх, милушка, несчастных-то непочатый край… Всех их не пригреешь…
— Ну, все равно… Хоть кого-нибудь.
— Полно тебе чудить, Любовь Ивановна. Сиди-ка дома. Этакая вьюга, мороз, перемерзнешь вся… Одежда-то у тебя не очень теплая. И чего твой муженек смотрит, пускает тебя…
Засмеялась, не послушалась и ушла Я подумала: «Верно, к какой-нибудь бедной товарке». Скоро ушел и муженек ее.
Были у меня в ту пору еще две жилички, — такие славные, тихие барышни, служили на какой-то дороге. Вот они мне и говорят, что молодые их вечером на елку звали. Ничего я не могла понять: гостей позвали, а сами ушли. Даже досадно стало!
Однако Николай Николаевич скоро вернулся, смотрю, что-то под полой принес; смеется, вынимает и показывает: балалайка.
— У товарища достал. Приходите, хозяюшка, танцевать.
— Только мне и танцевать… Шутник ты, батюшка! Лучше скажи мне, где твоя барыня? Чего ты ее пускаешь в такую стужу? Ты ее остерегать, беречь должен…
Покатился мой барин, хохочет как угорелый… Молод, конечно, глуп еще…
В это время в прихожей раздался тихий звонок.
— Вот и Любаша, должно быть, — заметил мой жилец. Открыла я дверь, да так и обмерла… Смотрю, моя молодуха, совсем синяя, окоченелая, тащит четверых ребят. Трое, постарше, за ее платье держатся, а маленький — на руках. Ребята слюнявые, грязные, оборванные, носы и руки красные, дрожат, друг к другу.
![В тесноте, да не в обиде _0_21283_47faba4b_XL.jpg](https://litlife.club/books/134124/read/images/_0_21283_47faba4b_XL.jpg)
— Господи!! Любовь Ивановна, что это вы делаете?! Откуда вы нищих набрали?!
— Это и есть несчастненькие, хозяюшка… Этого я на улице нашла, а этих в темном холодном подвале…
Тут уж я не вытерпела, рассердилась, себя не вспомнила…
— Как вам не совестно, Любовь Ивановна, так поступать?! Это даже очень неблагородно! У меня ведь не харчевня, не постоялый двор… У меня жильцы хорошие, подолгу живут… Кому же приятно это переносить?! Я человек бедный, только и живу жильцами… Смотрите, сколько вы грязи, снегу нанесли. А я вчера еще поденщицу брала, полы мыла… Теперь кто за ними убирать станет, я — человек старый… Да и лишних денег нет…
— Хозяюшка, голубушка, милая, неужели у вас хватит духу прогнать их?! Смотрите, какие они озябшие, несчастные… Я их к себе на елку прицела… Не гоните, уступите мне вашу кухоньку, — просит-молит моя барыня…
А я рассердилась и стою на своем.
— Низа что! Как хотите, чтоб их у меня на квартире не было! Заведут рев, гам, напачкают, наследят… Людей совестно!..
— Хозяюшка, голубушка, эти ребятки и елки-то ни разу в жизни не видали… Так жаль их…
— Обойдите, Любовь Ивановна, весь Петербург… Спросите кого хотите, вам нигде этого не позволят…
— Хозяюшка, добрая, такой праздник — праздник детей… Не гоните их… Позвольте оставить, повеселить, обогреть…
— Что вы заладили — хозяюшка да хозяюшка?.. Двадцать лет я хозяюшка… Вот что! А только вольничать вам нигде не позволят… В своей провинции делайте, что хотите, а Петербург не такой город! Здесь жизнь аккуратная…
Стоим мы с ней в прихожей, спорим, препираемся… Я свое, она свое. Ребята у нас с перепугу и заревели. Такое меня зло взяло на нее, что и не выскажешь.
Вокруг нас собираться стали. Прибежал Николай Николаевич, пришли две жилички-те, что на железной дороге служат, пришел еще жилец-музыкант — на такой дуде учился играть. И что бы вы думали? Узнали, в чем дело, все стали просить, молить меня этих самых ребят оставить.
Молодуха-то у меня на шее повисла, целует, шепчет: «Знаю, вы, хозяюшка, — ангел, добрая, хорошая, не прогоните… Я вам завтра и полы вымою и все за ними чисто приберу».