Письмо, подброшенное Бжуханьским, содержало нерадостные вести: в нем сообщалось осажденным, что шведы, получив подмогу порохом (о приближении обоза они знали уже рано утром), готовятся снова к штурму; что в лагере идут страшные приготовления; что из окрестных деревень и местечек свозят лестницы, строят машины, готовят тараны, льют несметное количество пуль, начиняют гранаты, приспособляют пращи для метания снарядов с горящею смолой.
Не успел еще приор вполголоса дочитать письмо, как о нем знала уже вся крепость, хотя и старались сохранить в тайне его содержание. Кто-то подслушал совещавшихся, оповестил монахов, разбудил и так уже взбудораженную шляхту, одним словом, поставил вверх дном весь монастырь. Едва настоятель вернулся в свои покои, оставив на стене военачальников, готовившихся на всякий случай к отражению неприятеля, как в келью ворвались толпой монахи и шляхта после короткого и бурного совещания в трапезной. Приор вперед догадывался о цели их прихода, терпеливо выслушал доводы, неоднократно уже приводившиеся сторонниками сдачи, и ответил очень кратко:
— Что было сказано раньше, — молвил он, — остается в силе; вы настаиваете напрасно, так как я не сдам крепость; вы упорствуете в трусости, я в надежде на Бога.
Перебил его, выйдя из толпы, ксендз Блэшинский:
— Да разве гоже нам, монашествующим, отрекшимся от мира, проливать кровь и драться? К тому же и припасы скоро выйдут, так не лучше ли заблаговременно?..
— Отец Матфий! — воскликнул Кордецкий. — Присягал ты на послушание или не присягал?
— Присягу помню и готов сдержать ее, — покорно отвечал монах.
— Итак, откиньте всякие заботы и тревоги: я несу ответственность; а исполняйте все, что я приказываю властью, данной мне от Бога.
Монахи отошли назад, но шляхта продолжала напирать.
— Что касается вас, панове, — сказал Кордецкий, — то напрасны и просьбы, и угрозы, даже крик… Я помолюсь Святому Духу, да преисполнит Он вас мужества, сам же сотворю то, что постановил.
Напрасно настаивала шляхта, приор был непоколебим и притворялся, что ничего не слышит; стал перебирать на столе бумаги и заниматься посторонним делом. Видя, что всякие старания напрасны, шляхта удалилась с ропотом неудовольствия.
Позвали брата Павла.
— Брат мой, — начал приор, как только Павел переступил порог, — там где-то под стенами, вблизи калитки, лежит, вероятно, по привычке старая Констанция и мерзнет. Позови ее ко мне, я пошлю ее депутаткой в лагерь. Послать кого-нибудь другого я боюсь, как бы шведы ему чего не сделали; а бабу они не тронут.
— Да она здесь, в монастыре, — ответил брат Павел.
— Пошлите ее в трапезную; я там поговорю с ней.
Как ни торопился приор, а старушка уже ожидала его у двери, опираясь на свой посох.
— Целую ножки ксендза приора! — приветствовала она с поклоном. — Откуда мне такое счастье, что понадобилась я, служка Божьей Матери?
— Если хватит у тебя ума, то можешь оказать мне большую услугу. Но прежде отвечай: ты не побоишься идти в шведский лагерь?
— Я-то? — засмеялась старуха. — Пусть лучше ваша милость спросит, сколько раз я там бывала!
— Ну, тем лучше. Вот уже второй раз поймали Бжуханьского. Хороший он маляр и почтенный человек: скажи, пусть предложат выкуп, а я заплачу, сколько следует. Только живо, старина, а то его, того гляди, второпях повесят.
— В один дух устрою! Вот увидите, отче! — и она пустилась в путь.
— Переговоры поведи через кого-либо из квартиан, — прибавил приор.
— А это зачем? — спросила старуха.
— Как же иначе ты с ними разговоришься?
— Да ведь между ними немцев тьма… а я по-немецки маракую.
Подивились ксендзы такому необычному таланту, но посланная уже была далеко.
Отправляясь в этот путь, Констанция опять напустила на себя полоумную веселость, смех и шутки. На ходу кланялась солдатам направо и налево. Те, не догадываясь о ее роли, а видя только лохмотья и юродство, пропускали ее дальше.
Так, миновав трупы, валявшиеся вокруг крепости, вновь насыпанные окопы и погасшие костры, палатки и возы, Констанция с большим трудом пробралась в ту часть лагеря, где надеялась найти пана Яцка.
Чутьем дошла она до места, где бедный мещанин, все еще в шведском одеянии, стоял перед начальством, устроившим наскоро судилище. В стороне челядь строила глаголем виселицу, сколоченную из двух обрубков дерева. Бжуханьский был очень бледен и почти нем от страха; хотя он не столько боялся смерти, сколько возможности умереть без исповеди и причастия. А потому вполголоса обратился к нескольким квартианам, подошедшим из любопытства, с просьбою позвать ксендза.
Почти рядом с судьями несколько шведских заплечных дел мастеров приготовляли розги, жаровню и клещи, назначение которых было ясно. Хотели пытками вынудить у пана Яцка тайну, ради которой он поставил на карту жизнь. Сам пан Яцек, несколько оправившись от первого страха, видя, что больше нечего терять, держался очень храбро.
— Уж умирать, так умирать честно и отважно, — сказал он, — хоть кисть не сабля, но и у меня рука не дрогнет перед смертью.
На вопрос, зачем он ходил к монастырю, Бжуханьский ответил смело, что хотел предупредить монахов о подвозе пороха и приготовлении шведов к штурму.
— Это называется изменой! — заметил офицер.
— Когда измена, когда нет! — ответил Яцек. — Монахи наши отцы и благодетели. Матерь Божия нам матерью… Если бы я их не известил, было бы предательство…
— Какие еще носил им вести?
— Больше никаких.
— Не может быть: говори, а не то замучим.
Бжуханьский посмотрел на приготовления к пыткам, пожал плечами и замолк. Подошли палачи, он даже не поморщился. Обнажили ему спину, стали бить. Он плакал и молился, но ничего не мог сказать сверх того, что было.
Хотели уже пытать огнем, когда квартиане стали просить за него; прибежал также тот швед, которого Бжуханьский подпаивал, и старался выгородить и его, и себя:
— Да вы ведь знаете, — молвил офицер, — что он все равно приговорен к смерти!
В эту минуту подскочила к мещанину Констанция, стала его обнимать и целовать. Тот сначала испугался, так как не узнал старуху, но не противился объятиям. Среди нежных излияний та шепнула ему, чтобы предложить за себя выкуп, а приор выплатит.
Сами шведы и квартиане стали настаивать, чтобы Яцка перестали мучить; было решено немедленно его вздернуть.
— Пане, пане! — крикнул Бжуханьский, уже стоя под петлей. — Я заплачу выкуп. Отдам все, что есть, дайте только откупиться…
Шведы, падкие на деньги, приостановились; никто не ждал такого предложения. Послали сказать генералу, и посланный вмиг вернулся с приказанием вести Яцка к Миллеру.
Главнокомандующий поджидал Яцка перед палаткой. Фонарь на шесте, воткнутом в землю, освещал ночную тьму. Бжуханьский шел с веревкою на шее, то трепеща от страха, то храбрясь. Таков уж был его характер, что минуты безумной храбрости чередовались у него с ребяческими страхами. И в последний час свой он был таким же, как всегда.
— Ты что за человек? — грозно спросил Миллер.
— Мещанин, бедный маляр, — ответил Яцек трепетно.
— Изменник! — крикнул генерал.
— Нет, генерал, — молвил Яцек смело. — Я служил отцам-паулинам по долгу присяги.
— Королю должен был ты служить, не им.
— А разве он мой король? — спросил Яцек.
Миллер вскочил, потрясая кулаком, и крикнул: "Вешать!".
— Пане генерале, я откуплюсь, — взмолился мещанин.
— А сколько дашь? Верно талер; твоя беспутная жизнь больше талера не стоит.
— Сто талеров, генерал.
Миллер слегка задумался.
— Откупишься, чтобы опять каверзничать? Нет, повесить негодяя!
— Полтораста, — уже гораздо смелее сказал Бжуханьский, заметив колебание Миллера.
— Давай двести и ступай ко всем чертям! — закричал Миллер. — А не дашь, так марш на виселицу!
— Стольких нету! — отвечал маляр. — Воля ваша!
— Ну!.. Двести значит?
— Нет.
— Не дашь?
— Не могу.