– Представляешь, этот кержаковский зять меня увез, – попытался сказать Серёга, и удивился, что у него еле ворочается язык, и изо рта, похоже, натекло слюней. И еще он, кажется, лежит на полу, лицом вниз. Разом заболела голова, ухо, зубы и даже живот. Серёга потрогал голову и нащупал что-то неродное вместо уха – что-то горячее и распухшее.
Серёга поднатужился и вспомнил, что попал в город, что его побили и приговорили к ликвидации. И что до ночи он домой уже не успеет. Сейчас он – снова в той кладовке с железной дверью и бетонным полом. Дверь, небось, опять заперта. Но лампочка горит, и то хорошо.
– Эй, – позвал опять голос. – Тебя почему взяли?
Взяли? Куда взяли? В город? Его привез кержаковский зять. А вот – почему…
– Картошка, – вспомнил Серёга. – Я картошку… Чтобы продать…
– Уже за картошку хватают, мобилы дерьмовые! – возмутился голос. – Без лицензии торговал, что ли?
Нет, это не мама-Биологиня. Она никогда так не скажет – "дерьмовые". Она говорит – "навозные". И что такое "мобилы"?
Серёга осторожно повернул голову, в шее заскрипело и даже хрустнуло. Голова слегка закружилась.
Комната, дверь, решетка, кусок коридора, еще решетка, комната напротив. У двери на коленях стоит девчонка, держится за железные прутья двери. Тоже заперта. Руки тонкие, а пальцы – словно она в снежки играла и замерзла, такие красные. Лицо у девчонки бледное, волосы темные и спутанные, в них рыжие пряди. Кто-то от жизни седеет, а эта, похоже, рыжеет. Одежда ее тоже черная, свитер и все такое. Но – девчонка!
Серёга, вообще-то, девчонок видел пару раз, в соседней деревне. Он сидел у причала, девки проходили мимо вдвоем и смеялись. Те были в юбках, а эта – в штанах. Другой раз он шел по полю, а девчонка проехала мимо на велосипеде. Она так крутила педали, и у нее были такие красивые босые ноги, что Серёга даже споткнулся и подвернул щиколотку. У этой девчонки ноги были не босые, а в желтых коротких сапогах на шнуровке.
– А меня за комендантский час схватили, суки, – сказала девчонка.
Суки – это собаки. Её покусали собаки? Однажды Лысенко тоже схватил Серёгу зубами за пальцы, было больно.
– Ты, того… на цементе не лежи. Простудишь себе все, – посоветовала девчонка. – Тут в камере ночью страсть как холодно. Я-то уж знаю, я залётная, у меня залётов полный чемодан.
Чемодан, значит, у нее… А у Серёги мешки. Картошка, небось, пропала с концами.
Серёга попытался сесть. В голове снова так все повернулось, что Серёга аж охнул и замычал от боли.
– Лежи, лежи! – заспешила девчонка. Она вдруг принялась стаскивать с себя свитер – через голову, путаясь в рукавах. Под свитером обнаружилась желтая в полоску майка. – На, держи, подстели под себя. Давай держи, кидаю!
Свитер черной курицей перелетел через коридор. Серёга подполз на четвереньках к двери, зацепил свитер и втянул его в свою камеру. Свитер был мягкий, грязный, и пах городом и дымом.
– Они всегда бьют, – сказала девчонка, глядя, как Серёга устраивается. – Иначе им служба не в зачет. Это еще что! В Привокзальном отделении могут конец сигаретой прижечь! Просто ни за фиг! Бывали случаи.
Серёга сел к стене боком, прислонился тем плечом, которое не болело, упер в холодную штукатурку лоб и закрыл глаза. Сейчас же под веками набухли слезы. Такая досада, цыган – а плачет.
– Ты посиди, просто посиди, – говорила девчонка, и Серёга был благодарен ей и судьбе за то, что хоть не один тут. – Ты посиди, а я тебе спою, хочешь? Сама сочинила. Хочешь?
Серёга не знал, хочет ли он. Он лишь вздохнул и шмыгнул носом, что и было принято за согласие.
– Эй-эй, мой друг, – вполголоса начала девчонка, а Серёга тут подумал, что у него ведь никогда не было друзей. И не будет, понятно, если ото всего в сарай прятаться…
Голос у девчонки был – мама моя! Хрипловатый, но сильный, громкий такой, в нем одновременно мешались и отчаяние, и надежда на что-то. Серёга в жизни не слышал подобных песен – мамкины колыбельные и пара застольных были не в счет. А тут – даже боль в голове отступила и съежилась.
Это было уже очень громко. По коридору прибежал-притопал кто-то в оранжевой куртке, за ним – еще один или двое, все они кричали, требовали что-то заткнуть, били по железной двери палками. Серёга из-за их спин видел, как девчонка, отпрыгнув от решетки, прижалась спиной к дальней стене, напружинилась, как перед прыжком, но петь не прекратила. Ага, такая прекратит, как же!
Вообще-то, тут стало не до смеха. Оранжевые куртки, наконец, справились с замком и ввалились в камеру, песня захлебнулась визгом и хрипом, девчонку кинули под ноги и стали придавливать палками к полу. Серёге тут стало страшно, так страшно, как будто убивали его самого. Он вскочил, мотнулся от стены к двери, схватился за железные прутья, повис на них, и закричал, тряся решетку:
– Эй, эй! Это я! Это я здесь! Я нерусский! Цыган! Эй, вы! Это я! Я здесь, сзади! Нерусский!
Все как-то затихли, только слышалось хриплое дыхание и шарканье сапог по цементному полу. Давешний незлой парень в очках медленно повернул голову и посмотрел на Серёгу пристальным, каким-то совершенно волчьим взглядом. Потом он что-то сказал сквозь зубы, но Серёга не понял ни слова.
– Это я пел, – сказал Серёга, ужасаясь своим словам. – Меня бейте.
И, в доказательство, он затянул как мог громко:
– А мечта не сдаётся! А мечта не смеётся! Эй-эй, друг, а я хочу быть свободным!
Тут произошло что-то непонятное. Девчонка, которую на секунду позабыли душить, закричала, что она – Серёгина дочь. Ну, наверное, умом поехала. Какие же у Серёги могут быть дочери, в семнадцать-то лет?! Ага, такая вот ерунда – родная дочь Серёгина, из управления политики, требует позвонить-позвать отца, и прочие всякие глупости. Зачем звать Серёгу, когда вот же он – в камере напротив, и уже дверь к нему отпирают?
Очкастый парень вынул из замочной скважины ключ, отступил на шаг и с силой ударил по двери ногой. Серёга не успел отскочить, дверь шибанула его по локтю и груди, опрокинула на спину – больно, словно лошадь лягнула. Хорошо хоть, что голова пришлась точнёхонько по девчонкиному свитеру, спасибо ей. Очкастый парень навис над Серёгой, нагнулся близко и опять пообещал что-то совершенно невнятное и злое – Серёга таких слов в жизни не слышал, потому и не понял, что именно. Но бить его больше не стали. Опять заперли дверь и ушли. И девчонку увели.