– Хотелось бы знать, на какие? – тихонько пробурчал я в усы, но умудрившаяся расслышать Дарья вдруг отчаянно выпалила:
– Может статься ты!.. Ты!.. Брачный аферист! Вот кто!
Чего-чего, а подобного я ожидал меньше всего. Утирая выступившие от хохота слезы, резонно заметил вспыхнувшей Дарье:
– Зачем же тогда со мной связалась, раз прожженным прощелыгой считаешь?
Девушка возмущенно фыркнула и вновь меня огорошила:
– А ты меня приворожил! Как впервые увидела, так сразу голову и потеряла.
– Опять двадцать-пять! – от избытка чувств я громко хлопнул себя ладонями по бедрам. – Сначала в проходимцы обрядила, потом еще хлеще, в чернокнижники. Самой-то не смешно?.. И кстати, ты уверена, что прямо-таки с первого взгляда ко мне присохла, а? – и, не дожидаясь ответа, вылез из-за стола, шагнув к стоявшему возле окна пузатому комоду.
Откинув крышку, я небрежно напялил лежавший сверху парик, нацепил на нос темные очки и стремительно обернувшись, намеренно брызгая слюной, гнусно зашипел:
– Значит, говоришь, покойников страсть как боишься? А чего тогда нос суешь, куда ни попадя? За каким рожном тебя к церкви понесло? Забыла, что с любопытной Варварой приключилось?
Охнувшая Дарья, прикрыла рот ладонью и на этот раз побледнела. Я же возвращая маскарад на место, довольно хихикнул:
– Вижу, признала. Так вот его, – мой палец показал в глубь комода, – звали Иннокентий Поликарпович. А меня – Степан Дмитриевич. Надеюсь, теперь все ясно.
Вернувшись за стол, я долго сидел молчком, нервно барабаня пальцами по скатерти, время от времени поглядывая на притихшую Дарью. И тут ни с того, ни с сего в мое сердце вонзилась раскаленная игла. Дыхание перехватило, на глаза накатили горячие слезы, и все вокруг поплыло в дрожащем, кроваво-красном мареве.
Тряхнув головой, я, холодея от нехорошего предчувствия, отогнал наваждение, усилием воли задавил боль и через силу, хрипло выдавил:
– Послушай меня внимательно, девочка, и постарайся понять правильно, – сглотнув шершавый комок, я заставил свой голос звучать твердо и отстраненно-холодно. – Моя жизнь слишком опасна, смертельно опасна даже не столько для меня самого, сколько для дорогих мне людей. Поэтому мы поступим так, – словно бросаясь в ледяной омут, я кинулся к кофру, выдернул из него три увесистых, упакованных банковским способом пачки купюр и бросил на стол. – Здесь тридцать тысяч. Этого тебе и твоей семье хватит на много лет достойной жизни. Забирай их и прямо с утра от греха подальше уезжай к матери… Да, – я подвинул деньги ближе к ней, – так будет лучше для всех.
Дарья выслушала мой монолог, не поднимая глаз. Сложила пестрые пачки аккуратной стопкой, подровняла, удивленно покачивая головой:
– В жизни не видела таких деньжищ… А ты и впрямь состоятельный господин. К тому же необыкновенно щедрый, – она легко соскользнула со стула, бесшумно ступая по полу, подошла ко мне сзади, взъерошила волосы, потом прильнула, обняв за шею, и щекотно зашептала в ухо: – Ты, помниться, давеча, венчаться посулил. А данное перед Богом слово держать надобно. Так что, милый, теперь вот так запросто тебе от меня не откупишься…
Обсуждать детали предстоящей вылазки в подземелье я предпочел по месту нынешнего проживания. Хозяин, не переча, открыл одну из пустующих комнат, где мы и расположились. Помимо мятого, остро разящего перегаром и прячущего мутные похмельные глаза Стахова, околоточный привел с собой незнакомца лет сорока. Когда мы обменивались рукопожатиями, тот представился как Александр.
Вольно развалившийся в потертом кресле Селиверстов, оживленно размахивая горящей папиросой, довольно разглагольствовал:
– Рекомендую-с. Старинный мой приятель Александр Николаевич Брагин. Исключительно полезный для нашего дела компаньон. А знаешь почему? – поднял он указательный палец. – Да потому, что помимо множества других положительных достоинств, включая отсутствие излишней болтливости, у него ко всему имеется отлично обученная поисковая собака, – и победно улыбнувшись, подытожил. – Каков я молодчина, а?
Брагин, среднего роста, крепко сбитый, с круглым, открытым лицом, обрамленным рыжеватыми бакенбардами, скрывая смущение, непрерывно разглаживал пальцем аккуратно подстриженные усы. Я смерил его заинтересованным взглядом и вынужден был признать правоту полицейского, на этот раз действительно проявившего разумную инициативу. Собака на самом деле могла здорово облегчить поиски.
Затем мой взгляд зацепился за угрюмо сопевшего в углу Стахова, и я, не удержавшись, поинтересовался у Селиверстова:
– А что это у нас Андрей Васильевич такой хмурый? Надулся как бирюк, клещами слова не вытащить.
Прерывая напряженную паузу, околоточный, давя в пепельнице окурок, тяжко вздохнул:
– Вот уж про кого поговорка – горбатого могила исправит, так про этого олуха царя небесного. Пока ты пропадал, сдуру решил я его к делу пристроить. Смотрю, пить горькую бросил, да безобразить перестал, за ум вроде взялся. А тут как раз приятелю одному, торговцу рыбой, помощник управляющего срочно понадобился, меня черт и дернул порекомендовать. Будешь смеяться, но поначалу он умело пыль в глаза пустил. Товарищ его в пример даже ставил, смышленый мол, оборотистый, а главное, – Селиверстов возмущенно фыркнул, – честный, копейки не утаит. Только рано радовался. Третьего дня выдал он этому трудяге аванс и послал на Ладогу за товаром. Неделя прошла, вторая заканчивается, о курьере ни слуху, ни духу. Купец в панике ко мне. Пришлось человека посылать. Думал, уж в живых нет, сгинул по пути. Ага, как же. Нашелся пропащий в самом вонючем кабаке рыбной слободы, вдрызг пьяным и, само собой, без копейки в карманах. От долговой ямы его только и спасло, что хозяин мне по гроб жизни обязан. Даже рожу набить не решился, просто пинком под зад вышиб. У-у! Вурдалак! – Селиверстов погрозил кулаком испуганно съежившемуся Андрюхе. – Теперь при мне на побегушках свой долг отрабатывает.
Покосившись на посмеивающегося Брагина, я прихлопнул ладонью по облупившемуся лаку столешницы:
– Ну да ладно. Повеселились и будет. Пора к делу, – и начал выкладывать из стоявшего тут же кофра амуницию.
Уж не знаю, что наплел околоточный своим спутникам по дороге, но вид переносных радиостанций и электрических фонарей, против ожидания, не поверг их шок. Дав всем троим, включая ожившего Андрюху, вдоволь наиграться невиданными диковинами, я прибрал их до поры обратно, оставив на столе лишь светло-кремовый кевларовый бронежилет. Пробежав пальцами по отметинам от пуль, и помимо воли вздрогнув от всколыхнувшихся воспоминаний, протянул его Селиверстову.
– Держи-ка эту чародейскую вещицу, надень на исподнюю рубаху и без нее за порог не выходи, – и, поймав скептический взгляд околоточного, назидательно прибавил. – Если б не она, меня давным-давно бы черви доедали. Понятно?
Этого оказалось достачно для того, чтобы проникшийся околоточный тут же принялся расстегивать сюртук, а я тем временем продолжил:
– Завтра спозаранку, милостивые государи, нас ждут великие дела. Пойдем в подземелье отлавливать тварь, которая в нашей округе куражиться и честной народ без разбора губит. Полагаю, сама она нам в руки по доброй воле не пойдет, поэтому придется попотеть. И самое главное, – я закурил и окинул оценивающим взором свою команду, – даже если нам подфартит эту заразу найти, Бог знает, удастся ли с ней справиться. Может так статься, кто-то из нас обратно и не вернется. Поэтому еще раз спрашиваю, все ли здесь присутствующие осознают реальную степень риска?
Выдержав приличествующую моменту паузу, я поочередно посмотрел на каждого. Успевший натянуть бронежилет Селиверстов, не обращая ни на кого внимания, крутился перед помутневшим от времени, пыльным зеркалом. Спокойно встретивший мой взгляд Брагин, привычно теребя усы, приподнял уголок рта, изображая улыбку. И лишь обреченно сгорбившийся Стахов, скорбно потупился, всем своим видом демонстрируя покорность судьбе.