Ведь было сказано совершенно четко первым вице-премьером Сосковцом: в России осуществляется деиндустриализация. То есть, расчистка площадки, уничтожение народнохозяйственного комплекса для построения затем, с иностранными инвестициями, «дополняющей» экономики, работающей на Запад – уже не нашей экономики. В Давосе, в ежегодных докладах Всемирного экономического форума, это говорится совершенно открыто. Ни Чубайс, ни Черномырдин никогда ни словом не намекнули на готовность изменить этот принципиальный курс. Ну как в этих условиях можно помочь делу «согласием ветвей» и сбором налогов? Кого должны успокоить эти обещания?
Традицией коммунистов было сообщать людям суровую правду, но не «торговать страхом» (это – тоже популизм). Сегодня – наоборот. По эмоциям ударяют рассказом о замерзающих детях Прокопьевска, а затем успокаивают возможностью отвести беду шевелением стульев. И уже ни слова о том, что все ресурсы страны изъяты и переданы авантюрному торговому капиталу и сосредоточены в банках. Что это сделано в полном соответствии с программой реформы, утвержденной МВФ.
Возьмите хотя бы такое суперсовременное и рентабельное производство, каким была наша оптико-механическая промышленность. Да, 90 процентов ее работало на оборону, но те 10 процентов, которые давали ширпотреб (фотоаппараты, бинокли и т.д.), полностью покрывали расходы всей отрасли. Эту промышленность начали уничтожать «конверсией» уже при Горбачеве. В 1989 г. состоялась последняя в СССР варка ситаллов – материала для современного оптического стекла. Подумайте, каков был запас прочности советской системы, если тех ситаллов хватило на семь лет! Но сегодня-то они кончились. А рабочие с заводов согнаны. Они стали челноками да спекулянтами, у них уже руки трясутся. Хорошего шлифовальщика заботливо выращивают шесть лет. Можно ли сейчас обещать детям Прокопьевска, что вот, мы помиримся с Чубайсом, завалим весь мир фотоаппаратами, соберем с ЛОМО налоги и накупим конфет и игрушек?
Тот факт, что до последней черты дошли люди – прямое следствие того, что парализовано хозяйство, в целом. Безумная, тупая расточительность государства (этого коллективного «нового русского») на этом фоне – мелочь, хотя и показательная. Если режим Чубайса не хочет или не может сменить курс и вернуть хотя бы минимум ресурсов в наше, российское хозяйство, то не имеет права КПРФ успокаивать граждан. У них не остается никакой другой надежды на выживание, кроме как устранить этот режим. И не надо пугать бунтом, взрывом – диапазон средств давления на режим без насилия огромен, он еще не использован и в малой степени.
Пока же мы видим небывалое: КПРФ предлагает себя в коалицию как средство предотвратить перерастание социального протеста в политическую борьбу – «это будет самое страшное». И речи нет о том, чтобы возглавить борьбу, дать трудящимся программу и идеологию – но зачем же стараться помочь удержаться режиму Чубайса у власти? Ну не может же этот режим измениться, в него заложена разрушительная матрица, хоть ты отправь в министры десять Тулеевых. Да там и сейчас полно приличных и честных людей, но разве от этого меняется дело? Они лишь чуть-чуть смягчают удары, мы умираем под наркозом – спасибо и за это.
Продолжение неолиберального проекта, но уже при участии коммунистов, означает полную и необратимую ликвидацию КПРФ как политической силы. То, что с большим скрипом удается в Венгрии и Польше, невозможно повторить в России. Этого не позволят ни массы коммунистов, ни наш криминальный капитал, ни Запад – каждый по своей причине.
1996
Колыбельная для усталой России
Боевая газета оппозиции «Завтра» в момент передышки обратилась за советом к философии, и та устами Юрия Бородая дала «задание на дом для усталой России». Задание, столь желанное для многих лидеров оппозиции: «Ложись, Иванушка, спать. Авось, все образуется!».
Главный тезис Бородая сводится к тому, что русский этнос сам «переварит» навязанный ему чуждый режим и губительную либеральную реформу, оппозиции надо только ему не мешать и не стараться «организовать» сопротивление – ей «придется эксплуатировать данность». А режим даст «прорасти» себя патриотами и начнет восстановительные инициативы – и тут оппозиция ему должна помочь. «Дело ведь не в успехе политических комбинаций, не в наличии нескольких суперпассионарных героев… Реально сценарий будущего зависит от состояния русского суперэтноса… Следует ждать плавной, замедленной, „приручающей“ этнической реакции русских на кризис, олицетворенный оккупационным режимом». Но русские должны срочно разжечь в себе нюх на «чужого» – и с чужим уж бороться всеми средствами «этнического ответа».
Это задание сопровождается, в качестве замены аргументов, экскурсами в красивые теории и учения (этногенеза, психоанализа, этики «бусидо») или не менее красивые аналогии (реформ Мэйдзи или Столыпина). Для светского разговора оно бы и не плохо, да очень уж созвучно сложившемуся стереотипу мышления оппозиции. И укрепляет этот стереотип, который давно уже пора подвергнуть ревизии. Конструкция Бородая – благодатный для этого объект, прямо как модель в разрезе, для обучения.
Сначала мелкие замечания. Используя даже не обоснованную критериями подобия аналогию, нельзя все же слишком уж искажать ту, историческую, реальность, которая берется как пример. Вот, Бородай привлекает Россию «шансом мягко спланировать в инерционную фазу с умеренной степенью пассионарности», приводя в пример покой Запада начиная с XVII в., когда, дескать, кончились там войны и катаклизмы. Да в истории и сыскать трудно более агрессивный и пассионарный период, чем Новое время Запада. Революции одна за другой, колониальные захваты с истреблением целых народов, Наполеон и Гитлер, «Буря в пустыне». Ничего себе, покой.
Второй неблагоприятный симптом – объяснение изученного рациональным методом явления с помощью «туманной» метафоры. Еще Маркс показал, почему в период первоначального накопления капиталист относится к рабочим как к иному этносу, беря на вооружение этику колонизатора. В современной науке эту тему развивал в рамках структурализма антрополог Леви-Стросс. Дана плодотворная методология с большой эмпирической базой. Зачем же в разработанный вопрос напускать туману, привлекать Зомбарта с его архетипами «чужого»? Рука отсохнет, если Маркса упомянешь? Так перекрестись сначала.
Третий симптом (или уже традиция) – легкость, с какой идут на противоречие с самим собой. Бородай задает риторический вопрос: «Отчего в современной России предпринимателями становятся в основном инородцы?» (Правда, сам же этот вопрос запутывает, вводя понятие «социальные инородцы» – это кто такие? У кого папа юрист?). А дальше заявляет: «В 1992-1993 гг. в России произошли социальные изменения геологического масштаба. Возник многомиллионный слой „простой буржуазии“ – от старушек, торгующих сигаретами у станций метро… до крупных промышленников». Сколько же у нас инородцев? И как их теперь отличить?
Но это мелочи. Важнее главный методологический принцип – упование на «органический», стихийный процесс, с которым хорошо структурированный противник якобы бессилен справиться. «Можно с абсолютным успехом провоцировать партийно-доктринальные структуры, но не живые донные народные контрреволюционные движения, особенно если эти движения абсолютно стихийны и воплощают замедленную, инерционную реакцию на удар». По своему качеству это объяснение эквивалентно утверждениям, будто немецкую армию в 1941-45 гг. погубило русское бездорожье и генерал-Мороз. А вся эта суета с организацией танковой и авиационной промышленности, использованием линейного программирования при планировании военных операций – от лукавого, все это только мешало «этносу простодушных» нанести Гитлеру замедленный, инерционный удар.
Это и предлагает сегодня Бородай. «Вместо силового сопротивления чужим, оккупационным структурам происходит их абсорбция „почвой“ – туземное перерождение, приручение, инфильтрация чужих структур „своими“. Преодолеть это этническое сопротивление тем не менее почти невозможно».