Он тяжело рухнул своими шестьюстами фунтами на дерн и уставился на черные тучи.
Муравей из любопытства вскарабкался ему на грудь, а он лишь равнодушно отметил его присутствие. А потом и муравей куда-то исчез.
— Адам!
Зов донесся из леса, звенящий и непреодолимый.
— Адам, явись!
— Боже!
Он вскочил с земли и едва не рухнул снова: от потрясения ноги подгибались и отказывались поддерживать огромное тело. Да и как тут сохранять спокойствие: Бог наконец пришел к нему в мрачный час его величайшей нужды!
— Я здесь, Господи!
— Явись, Адам! Адам! Явись, Адам!
С диким криком робот рванулся к лесу, электрическая дрожь пронзила его. Наконец-то он больше не одинокая щепка, затерявшаяся в водовороте. Бог пришел за ним.
Он спотыкался, ломал цеплявшиеся за него ветви, продирался сквозь кустарник, не обращая внимания на производимый им шум. Пусть Господь знает о его рвении.
Снова донесся зов, теперь более отдаленный и слегка в стороне. Он повернул, с грохотом проламываясь вперед.
— Я здесь! Я иду!
Бог облегчит его горести и объяснит, почему он так отличается от свиней. Господь должен все это знать. А потом появится Ева, и кончится одиночество. Ему, конечно, придется не подпускать ее к Древу Познания Добра и Зла, но он ничего не имел против такой заботы.
Зов вновь прозвучал — и опять с другой стороны. Возможно, Господь недоволен производимым им шумом. Робот умерил темп бега, стараясь двигаться с достаточным пиететом. Над ним шумела листва, пели птицы, и призывный голос раздался на этот раз совсем близко. Он заспешил, скрывая скорость бесшумностью, насколько позволял его вес.
На бегу он крутил головой, стараясь не пропустить малейший признак явления Бога, но пауза оказалась довольно долгой. Когда же наконец зов прозвучал, роботу показалось, что он раздался прямо над его головой. Он присел, осторожно подполз к древнему дубу, из ветвей которого послышался голос, и замер возле ствола — неуверенный и испуганный, но весь пылавший от ожидания.
— Явись, Адам!
Звук раздался прямо над головой, но Господь не проявлял желания обнаружить себя. Робот медленно поднял голову и взглянул вверх, вглядываясь в крону дерева. На одной из ветвей сидела птица, и из ее раскрытого клюва снова раздался зов:
— Адам, Адам!
Он и прежде слышал, как пересмешник подражал другим птицам, а теперь предметом подражания оказался он сам. А он-то бежал за глупой пичугой через лес, надеясь найти Бога! Он вскочил и отчаянно закричал. Его яростный вопль вспугнул пересмешника, и тот поспешно взлетел с ветки и исчез в кроне соседнего дерева, с вызовом вопросив оттуда голосом робота:
— Бог? — и, словно возмущенный отсутствием ответа, хрипло расхохотался, подражая сойке.
Робот вновь опустился на землю и прислонился к стволу, мучительно пытаясь удержать ускользавшую надежду.
Он так мало знал о Боге! А вдруг Он использовал птицу, чтобы вызвать его сюда? Во всяком случае, дерево очень напоминало то, под которым Господь погрузил Адама в сон перед созданием Евы.
Вначале сон, затем появление Бога!
Он решительно распростерся на земле, пытаясь имитировать оцепенение спящих свиней и с негодованием отбрасывая любые попытки разума убедить упрямца в отсутствии у него каких бы то ни было ребер. Попытаться уснуть тоже почти невыполнимая задача для робота, но он мрачно упорствовал, гипнозом вызывая у себя мысленную нечувствительность. Мало-помалу шум леса отдалился куда-то, а потом и вовсе исчез.
Он не помнил, как долго это продолжалось, но внезапно очнулся, расслышав глухой раскат грома. Почти следом за ним полил дождь, омывая предохранительные заслонки на его глазах. На секунду он бросил быстрый взгляд на свой бок, но шрама там не обнаружил.
Пульсирующая огненная стрела ударила в стоявшее возле него дерево, расколов его и осыпав землю щепками.
Это определенно не соответствовало фильму! Он с трудом поднялся на ноги, смахнул капли дождя с лица и побрел к своей пещере. Снова и снова сверкали молнии, почти беспрерывно грохотал гром, а ураганный ветер хлестал деревья, с дикой яростью ломая ветви и стволы. Робот старался заставить себя двигаться как можно быстрее, но вместо обычных пятидесяти миль в час тащился со скоростью не выше десяти. Один из падавших стволов задел его, и он с громким металлическим лязгом рухнул на камни, однако сумел встать на ноги и снова поплелся к спасительному входу в свой грязный туннель.
Оказавшись под крышей, он устроился у входа и, высушивая себя инфракрасной лампой, принялся изучать дикую ярость бури. Конечно же, подобное неистовство никоим образом не подходило Эдему: там по вечерам листья увлажняла прозрачная роса под музыкальный шепот нежного ветерка.
Он медленно кивнул своему умозаключению. Его стиснутые челюсти расслабились. Безусловно, это не Эдем, а ведь Бог ожидает его именно там. В сущности не так уж и важно, какое злобное искусство Сатаны завлекло его сюда, похитив память — важно вернуться в Эдем, к Богу, а это не так уж и сложно, поскольку Райский сад лежит между реками. Решено: в течение ночи, укрытый здесь от бешенства стихии, он проведет все подготовительные работы, а утром пойдет по берегу ручья, пока тот не приведет его в те места, где Бог ожидает своего Адама.
С возродившейся верой в свое предназначение, он вошел в полуразрушенное убежище и принялся отдирать тонкие бериллиевые панели от лабораторных столов и корпусов приборов, еще больше увеличивая хаос. Это не беспокоило его — в своем воображении он рисовал счастливое возвращение домой… и Еву.
Там снаружи бушевала и ярилась непогода, но он больше не слышал грома: завтра он отправится домой. Домой! Он имел весьма туманное представление о понятии, скрывавшемся за этим словом, но звучало оно приятно, в нем не чувствовалось одиночества, да и просто оно ему нравилось.
Шесть сотен долгих бесконечных лет медленно утекли в вечность, и даже грубый бетонный пол хранил многовековые следы безнадежного вышагивания металлических ног. Время изъело все надежды, планы и чаяния, и теперь осталась только сковывающая безнадежность, слишком старая, чтобы перейти в гнев или хотя бы в безумие.
Женщина-робот неподвижно сидела, опершись спиной об атомный экскаватор; взгляд ее бесцельно блуждал по внутренности бункера, задерживаясь то на грудах книг и фильмов, то на массивных машинах, которые занимали почти все помещение. Она отметила и валявшуюся на полу киркомотыгу. Равнодушно разглядывая ее, она вспомнила, что когда-то, отыскав в словаре рисунок с пояснениями, она подумала, что это грубое изделие и есть ключ к избавлению, но теперь инструмент стал лишь еще одним символом тщетности.
Она бесцельно подошла к мотыге, взяла ее за металлические рукоятки и в безнадежном отчаянии ударила деревянным лезвием о стену. Снова посыпались щепки, и вековечная пыль упала на пол, но выхода не образовалось. Опять ничего не вышло.
Человечество и ее товарищи-роботы, должно быть, давным-давно канули в вечность, не оставив ей ни надежды на освобождение, ни нужды в этой свободе, даже если она достижима.
Когда-то она планировала, воспользовавшись своим великолепным знанием психологии, возвратить человеку его наследство, но теперь покрытый ворохом записей стол служил всего лишь насмешкой. Она усталой рукой смахнула с него листы и замерла, подобно металлической статуе на усыпанной снегом земле.
Внезапно ее приемные устройства уловили едва заметный, слабый, туманный сигнал, проникший снаружи — сквозь металлическую арматуру и бетон бункера.
Она вскочила и, сконцентрировав всю свою энергию, послала ответный вызов, но отклика не получила.
Между тем сигналы становились все сильнее, оставаясь в то же время чуждыми ей: в них так и не появился отклик на ее призыв. Ее не слышали… или не слушали.
Неожиданно в сумбуре радиоволн выявился некий порядок, безмерно увеличивший мощь излучения, и тогда мысли другого робота стали понятны ей мысли, лишенные рациональности, укрытые мраком безумия.