Я вспомнила совет матери и ответила:
- Хорошо, муж мой, вы - хозяин Джейн, а я - хозяйка Транко, и с ней будут обращаться нормально!
Он насмешливо засмеялся.
- У тебя прекрасные намерения, но разве ты платишь ей деньги и обеспечиваешь ей нормальные условия?
- Тогда я продам свои броши и кольца, - сказала я, - но моя Транко не станет подчиняться вашей служанке, у которой жуткий характер, если она жалуется вам на Транко.
- Джейн Ейтс преданная мне служанка, - спокойно заметил мой муж, - когда я был мальчиком и ходил в Школу святого Павла, а потом засиживался за книгами за полночь, меня всегда ждала Джейн, чтобы дать чашку теплого молока перед тем, как я ложился спать. Она грелкой согревала мне ледяную постель. Я не позволю, чтобы ее обижали.
- Ваша верная Джейн обидела мою Транко, которую я очень люблю, - продолжала упорствовать я, - если одна из них должна командовать другой и спать на чердаке на нормальном матрасе, то этой женщиной должна быть Транко. Она-то ни за что не принесет с рынка вонючие ребра без мяса, и не станет портить цветную капусту, оставив ее слишком надолго в воде и экономя на соли. Ей следовало бы постараться и вытащить из нее жирных зеленых гусениц…
Он продолжал улыбаться и, видимо, решил не поддаваться моему натиску и портить себе хорошее настроение.
- Дорогая, ты чересчур много берешь на себя и сильно забываешься.
- Простите меня, я несколько погорячилась. Но я должна признаться, что если бы в Форест-Хилл на стол поставили подобную пищу, матушка вылила бы все на голову кухарке!
- Я в этом не сомневаюсь. Твоя мать - очень раздражительная и самоуверенная женщина!
При этих словах я разрыдалась и побежала по темной лестнице наверх в нашу комнату. Мой муж за мной не последовал и не стал меня утешать или ругать, а сразу послал за Транко и объяснил стоящий перед ней выбор, и милая женщина сказала, что ей все равно шить мягкие подушки или делать что-то иное, лишь бы остаться со мной. Она вела себя, как послушная служанка.
- Что касается постели из соломы, то на соломе безгрешная душа станет спать также хорошо, как другие спят на пуху. А что до оплаты, то вы, хозяин, можете платить мне по собственному разумению.
Когда я спустилась, ополоснув лицо, то увидела, что мой муж читает рассуждения о Божественности. Я не стала ему мешать, тоже взяла книгу и начала читать. Это были "Британские пасторали" Вильяма Брауна, и мой муж довольно кивнул головой. Он обычно делал замечания на полях книги, и я тихонько посмеялась, когда увидела, какие стихи ему нравятся. В одном месте он написал: "Прекрасная невинная девушка раздевается". Ниже я хочу привести вам эти стихи.
Девица невинная, нежный цветок,
Потянет у платья цветной поясок.
Как шейка бела и как мраморна грудь,
Хоть ночь на дворе - ни за что не уснуть.
Ложится то платье на пол у кровати,
Все тело горит и жаждет объятий… и т. д.
"Господи!" - вздохнула я.
Против других стихов были следующие надписи: "Поэты живут вечно", "Все завидуют хорошим поэтам, но им также дана бессмертная слава", "Мужчины стараются, чтобы у них были порядочные жены", "Горе тому, кто женится на красавице", "Все рождены для любви".
Лучше всего его образ мышления выражали слова: "Как прекрасно!", написанные о стихах, описывающих пастуха.
Он навзничь лежит, и посох им брошен,
Открыта вся грудь - какой он хороший!
Венера сказала б, увидев тот локон, -
Адонис живой, здесь воскресший, и вот он
Явился пред нею в небесной красе,
Как призрак любви. Удивительны те,
Кто, веря в любовь, в уединение душ,
Вселяются в нас и по жизни ведут.
Господи! - опять он вспоминает свое безрезультатное путешествие в Италию! Может, он надеялся там встретить Венеру?
Когда Мильтон дочитал главу до конца, он сообщил мне, что Транко согласилась служить нам за пятнадцать шиллингов в год, и он думает, что она не станет нам обузой. И добавил:
- Если она окажется честной и трудолюбивой женщиной, то после того, как ваш отец выплатит мне обещанные деньги, я стану ей платить сто пятнадцать шиллингов в год.
При его словах я воскликнула.
- Что еще за обещанные деньги? Надеюсь, что он вам обещал немного, потому что мы небогаты, и ему приходится много тратить на нужды именья.
- Нет, он мне должен не так много, как мне хотелось бы - всего тысячу фунтов. Отец обещал мне заплатить на Михайлов день, когда к нему поступят деньги из Уэльса, и тогда же он мне выплатит старый долг, который уже давно просрочен.
Меня поразили эти новости - я могла поклясться, что у отца нет ни клочка земли в Уэльсе. А если у него они были, зачем он тогда принудил меня к этому браку, заявив, что мы - нищие? И еще, неужели он соблазнил моего мужа обещанием денег, которых, как он знал, у него никогда не будет?!
Я поблагодарила мужа за Транко и продолжила чтение, но в голове у меня вертелись мысли по поводу моего приданого.
Мильтон закрыл книгу, подошел ко мне и, раздвинув волосы на шее, как раздвигают занавес, поцеловал меня в ямочку. Я не знала, что сказать, и делала вид, что продолжаю читать. Но он взял у меня из рук книгу и захлопнул ее. Мильтон запер двери дома и повел меня наверх, где меня ожидал сюрприз.
Я была поражена, когда увидела, что наша спальня украшена прекрасными индийскими шелками и лентами, а на постели лежали полосатые серебряные и с золотом ткани. На столике было разложено пиршество для влюбленных и стоял серебряный кувшин с вином, красивые фрукты и кексы с тмином.
- Дорогой муж, почему ты из всех двенадцати дней выбрал именно сегодняшний день, когда я не смогу быть с тобой?
- Почему я не могу это сделать? - спросил Мильтон, становясь лиловым, как бородка у больного петуха индейки.
- Потому что, - ответила я, - у меня сегодня расцвели красные цветочки.
- Цветы! Опять цветы?!
- Вытаскивай раскладушку, - сказала я, не зная плакать мне или хохотать.
- Но почему ты мне не говорила? - начал он.
- И разве ты мне не приказывал молчать? - спросила я.
Глава 15
Чем больше я пыталась объяснить моему мужу, что своей суровостью и нетерпимостью он только ухудшает отношения со мной, тем больше он злился и бушевал. Он никогда не признавал себя виноватым, боясь, что подобное признание может подорвать его авторитет. Он часто менял собственное мнение, даже в вопросах религии, хотя я пишу об этом без упрека и иронии, а просто констатирую факт. Он был постоянен в одном - в вере в собственную непогрешимость. Ни один человек на земле не был так предан самому себе!
Чтобы наказать меня за мой обман и глупую шутку, как он назвал это, он изгнал меня из спальни на три недели, заставив спать в крохотной каморке позади спальни. Днем он мне не позволял выходить из дома. Мне было совершенно нечего делать - наша одежда была в полном порядке, а вышивала я плохо. Мы не держали птицу и не варили пиво.
Мне нравилось возиться в кухне, но муж мне сказал, что там без моей помощи вполне могут справиться Джейн и Транко и что я стану только отвлекать их разговорами. Он мне не позволял петь и играть на гитаре, потому что, как он говорил, мое пение отвлекало его от занятий. Со мной никто не мог поиграть в карты, и мне нечего было больше делать, как только читать. Но если я хотела взять с полки книгу, то прежде должна была попросить у него позволения. Если он считал, что мне не следует читать эту книгу, то я ее не получала. Я попросила разрешения присутствовать на уроках латыни для его племянников, потому что я еще не забыла азы латыни, когда учила ее у нашего викария преподобного Фулкера, но он ответил, что мое присутствие станет отвлекать мальчиков и ему будет очень неудобно.
- И кроме того, - сказал он улыбаясь, - одного языка для женщины вполне достаточно.