Первые четыре столетия своего существования Александрийская церковь сохраняла единство, но после Халкедонского собора 451 года раскололась на собственно коптскую и греческую (мелкитскую, то есть «царскую»), к которой отдаленным образом относятся ныне и русские верующие. Прямым поводом к раздору был знаменитый спор о природе Христа, а политическим – недовольство египтян византийскими притеснениями (Египет входил тогда в состав Империи). С тех пор в Александрии два патриарха – коптский и греческий. Путаницы добавляет то обстоятельство, что копты называют себя ортодоксами, в то время как почти на всех языках Европы этим термином определяются православные. Египетская же разновидность восточного христианства на самом деле является монофизитской, в переводе с греческого – «единосущностной». Подобно армянам и эфиопам, потомки фараонов веруют, что человеческое естество было поглощено во Христе божественным. Впрочем, еще до раскола небольшая коптская община внесла немалый вклад в развитие христианской «инфраструктуры». Именно египетский подвижник Антоний Великий (251– 356) основал первые монастыри – в пустынном отдалении от Нильской долины. Египет дал миру множество святых, чтимых повсюду: Павла Фивейского, 90 лет постившегося в одиночестве, Макария Египетского, который «добрым словом и худого человека делал добрым», Марию Египетскую, раскаявшуюся блудницу, великомученицу Екатерину, отказавшую римскому императору ради «брака с Господом». Все эти праведники жили уже после учреждения Александрийского патриархата, во главе которого со времен Марка стояло 117 человек. С 1971 года Церковью правит Шенуда III, в миру – доктор богословия Назир Гайед Рафаэль. Его «хозяйство», состоящее из тысячи разбросанных по стране церквей, пятнадцати монастырей и Каирской семинарии, в последнюю четверть века переживает общепризнанное возрождение – и духовное, и материальное. Не только все монастыри отреставрированы и расширены, но число монахов и послушников растет. Так, к началу 1970-х в упомянутой уже обители Св. Макария жили 6 человек, а теперь – 100. Желающих оставить мирскую жизнь ради коптской веры стало так много, что во второй половине XX века пришлось строить несколько новых монастырей, таких как, например, Святого Менаса к западу от Александрии.
В целом же доля коптов в египетском населении уменьшается, хотя и медленно. По причине более высокого достатка и образования у них ниже рождаемость, к тому же смешанные браки по государственным законам возможны лишь в том случае, если христианин примет ислам. Но сокращение количества в этом случае явно не ведет к снижению влияния. В конце концов совсем недавно формальным «президентом земного шара», генеральным секретарем ООН был копт, Бутрос Бутрос Гали.
Владимир Беляков
Избранное: Ф.М. Достоевский. О времени и о себе.
![Журнал «Вокруг Света» № 1 за 2005 года any2fbimgloader22.jpeg](https://litlife.club/books/130041/read/images/any2fbimgloader22.jpeg)
Как известно, писательская деятельность Достоевского на протяжении многих лет рука об руку шла с издательской. В последнее же десятилетие жизни его увлекла идея создания собственного издания достаточно нетривиального жанра – жанра рассуждений, размышлений и комментарий по поводу самых различных событий жизни. В январе 1876-го эта идея оформилась в ежемесячник под названием «Дневник писателя», собственником и единственным автором которого и стал Федор Михайлович. Несмотря на двухгодичный перерыв в выпуске в связи с работой над романом «Братья Карамазовы», интерес к этому изданию не покидал Достоевского до самого конца – последняя верстка текстов была доставлена ему за день до смерти. Одну из статей «Дневника» за 1877 год мы предлагаем вниманию читателей. С более же полной версией детища писателя можно ознакомиться в новом издании «Дневника писателя» Ф.М. Достоевского, выходящем в свет в начале 2005 года в издательстве «Айрис».
…Занимался я в этот месяц и литературой, то есть беллетристикой, «изящной литературой», и кое-что прочел с увлечением. Кстати, недавно прочел я одно иностранное мнение о русской сатире, то есть о современной нашей сатире, теперешней. Оно высказано было во Франции. Замечателен тут один вывод, – забыл подлинные слова, но вот смысл: «Русская сатира как бы боится хорошего поступка в русском обществе. Встретив подобный поступок, она приходит в беспокойство и не успокаивается до тех пор, пока не приищет где-нибудь, в подкладке этого поступка, подлеца. Тут она тотчас обрадуется и закричит: „Это вовсе не хороший поступок, радоваться совсем нечему, видите сами, тут тоже подлец сидит!“
Справедливо ли это мнение? Не верю, чтоб было справедливо. Знаю только, что сатира у нас имеет блестящих представителей и в большом ходу. Публика очень любит сатиру, и однако, мое убеждение, по крайней мере, что та же самая публика несравненно больше любит положительную красоту, алчет и жаждет ее. Граф Лев Толстой, без сомнения, любимейший писатель русской публики всех оттенков.
Сатира наша, как ни блестяща она, действительно страдает некоторою неопределенностью – вот что разве можно про нее сказать. Положительно нельзя иногда представить в целом, в общем: что именно хочется сказать нашей сатире? Так и кажется, что у ней у самой нет никакой подкладки, но может ли это быть? Чему она сама-то верит, во имя чего обличает – это как будто тонет во мраке неизвестности. Нельзя никак узнать, что сама она считает хорошим.
И вот над вопросом этим странно задумываешься.
Прочел «Новь» Тургенева и жду второй части. Кстати: вот уже тридцать лет как я пишу, и во все эти тридцать лет мне постоянно и много раз приходило в голову одно забавное наблюдение. Все наши критики (а я слежу за литературой чуть не сорок лет), и умершие, и теперешние, все, одним словом, которых я только запомню, чуть лишь начинали, теперь или бывало, какой-нибудь отчет о текущей русской литературе чуть-чуть поторжественнее (прежде, например, бывали в журналах годовые январские отчеты за весь истекший год), – то всегда употребляли, более или менее, но с великою любовью, все одну и ту же фразу: «В наше время, когда литература в таком упадке», «В наше время, когда русская литература в таком застое», «В наше литературное безвремение», «Странствуя в пустынях русской словесности» и т. д., и т. д. На тысячу ладов одна и та же мысль. А в сущности в эти сорок лет явились последние произведения Пушкина, начался и кончился Гоголь, был Лермонтов, явились Островский, Тургенев, Гончаров и еще человек десять по крайней мере преталантливых беллетристов. И это только в одной беллетристике! Положительно можно сказать, что почти никогда и ни в какой литературе, в такой короткий срок, не явилось так много талантливых писателей, как у нас, и так сряду, без промежутков. А между тем я даже и теперь, чуть не в прошлом месяце, читал опять о застое русской литературы и о «пустынях русской словесности». Впрочем, это только забавное наблюдение мое; да и вещь-то совершенно невинная и не имеющая никакого значения. А так, усмехнуться можно.
Об «Нови» я, разумеется, ничего не скажу; все ждут второй части. Да и не мне говорить. Художественное достоинство созданий Тургенева вне сомнения. Замечу лишь одно: на 92 странице романа (см. «Вестник Европы») сверху страницы есть 15 или 20 строк, и в этих строках как бы концентрировалась, по-моему, вся мысль произведения, как бы выразился весь взгляд автора на свой предмет. К сожалению, этот взгляд совершенно ошибочен, и я с ним глубоко не согласен. Это несколько слов, сказанных автором по поводу одного лица романа, Соломина.
Прочел я «Последние песни» Некрасова в январской книге «Отечественных записок». Страстные песни и недосказанные слова, как всегда у Некрасова, но какие мучительные стоны больного! Наш поэт очень болен и – он сам говорил мне – видит ясно свое положение. Но мне не верится… Это крепкий и восприимчивый организм. Он страдает ужасно (у него какая-то язва в кишках, болезнь, которую и определить трудно), но я не верю, что он не вынесет до весны, а весной на воды, за границу, в другой климат, поскорее, и он поправится, я в этом убежден. Странно бывает с людьми; мы в жизнь нашу редко видались, бывали между нами и недоумения, но у нас был один такой случай в жизни, что я никогда не мог забыть о нем. Это именно наша первая встреча друг с другом в жизни. И что ж, недавно я зашел к Некрасову, и он, больной, измученный, с первого слова начал с того, что помнит о тех днях. Тогда (это тридцать лет тому!) произошло что-то такое молодое, свежее, хорошее, – из того, что остается навсегда в сердце участвовавших. Нам тогда было по двадцати с немногим лет. Я жил в Петербурге, уже год как вышел в отставку из инженеров, сам не зная зачем, с самыми неясными и неопределенными целями. Был май месяц сорок пятого года. В начале зимы я начал вдруг «Бедных людей», мою первую повесть, до тех пор ничего еще не писавши. Кончив повесть, я не знал, как с ней быть и кому отдать. Литературных знакомств я не имел совершенно никаких, кроме разве Д.В. Григоровича, но тот и сам еще ничего тогда не написал, кроме одной маленькой статейки «Петербургские шарманщики» в один сборник. Кажется, он тогда собирался уехать на лето к себе в деревню, а пока жил некоторое время у Некрасова. Зайдя ко мне, он сказал: «Принесите рукопись» (сам он еще не читал ее); «Некрасов хочет к будущему году сборник издать, я ему покажу». Я снес, видел Некрасова минутку, мы подали друг другу руки. Я сконфузился от мысли, что пришел с своим сочинением, и поскорей ушел, не сказав с Некрасовым почти ни слова. Я мало думал об успехе, а этой «партии Отечественных записок», как говорили тогда, я боялся. Белинского я читал уже несколько лет с увлечением, но он мне казался грозным и страшным и – «осмеет он моих „Бедных людей“!» – думалось мне иногда. Но лишь иногда: писал я их со страстью, почти со слезами – «неужто все это, все эти минуты, которые я пережил с пером в руках над этой повестью, – все это ложь, мираж, неверное чувство?» Но думал я так, разумеется, только минутами, и мнительность немедленно возвращалась. Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о «Мертвых душах» и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое дли трое: «А не почитать ли нам, господа, Гоголя!» – садятся и читают, и пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали.