– А теперь они, старики-то, в отставке, всю биостанцию кормят.
– Рыбу, что ли, ловят?
– Да нет, – подивился генуэзец моей тупости, – деньги зарабатывают. Биостанции киевская Академия денег не платит, ну а на что жить? Вот теперь Яша с Малышом в дельфинариях аттракционы дают. – Генуэзец вздохнул: – И мне перепадает. Я тут плату за стоянку собираю. Вон еще автобус, на дельфинов смотреть привез... Пойду... А вы ко мне сюда заходите, винограду целую корзину принесу.
Генуэзский станционный смотритель исчез. А я щипал виноград и думал: «Славный все-таки народ, эти генуэзцы!» И это, пожалуй, все, что я хотел бы сказать по поводу отношений Украины с Россией. Мне надо географией заниматься.
![Журнал «Вокруг Света» №5 за 1999 год _7330.jpg](https://litlife.club/books/130029/read/images/_7330.jpg)
К домику дирекции Карадагского заповедника вела неширокая аллея, струившаяся в лучах скрывающегося за угол дельфинария солнца. Забыл сказать, что стоял конец сентября, особое время в Крыму, когда земля уже не вбирает, а отдает все тепло, и солнце подернуто невидимой кисеей, и восковая зелень деревьев отдыхает после летней напряженной работы и не источает ничего, и воздух словно пустой, и крики птиц звучат сами по себе, и ты не чувствуешь ни холода, ни жары, да вроде бы и вообще не существует такое понятие – «температура». Ты плывешь в каком-то благодатном потоке, но почему-то вдруг нестерпимо хочется перейти, переплыть в волны – вон они, с белыми гребнями, – зеленовато-синего моря. Но... передо мной темный двухэтажный дом и белый памятник у входа. «Терентий Иванович Вяземский, родился в 1857, умер в 1914 году». Пока все, что я знаю о нем. По скрипучей лестнице поднимаюсь на второй этаж. Чуть приоткрыта дверь с табличкой «Директор Александр Аполлинариевич Вронский».
Александр Аполлинариевич молодой, веселый, энергичный кандидат биологических наук, убегал. Срочно нужно в Киев, на совещание. Обо всем говорили на ходу, на скамеечке перед «Т. И. Вяземским», – Карадаг – Черная гора – это древний потухший вулкан. Земля здесь разверзлась так, что ее строение можно изучать как по учебнику. Рай для биологов. Почти сто видов лишайников, а про цветковые растения десятки томов написано – на Карадаге их тысяча сто шестьдесят видов! А сколько насекомых, бабочек, птиц! И все это на клочке земли в 30 квадратных километров. От Коктебеля до Щебетовки восемь километров да в ширину три с половиной вместе с побережьем, – вот и весь Карадаг. А какое разнообразие географических зон – горная, лесная, степная, средиземноморская. Но самое главное – там никогда не жили, ничего не строили. Первозданная природа. Я уж не говорю про Крым, где природа стерта, на всей земле не сыщешь такой уголок. И, может быть, важнее даже не изучать, а сохранять его. Трудно, конечно, трудно в нынешних условиях, приходится туристов водить, чтобы хоть какие-то деньги заработать. Но экскурсии мы водим по единственной, экологической тропе. С 1979 года Карадаг – государственный природный заповедник. Ихтиологи в море работают, изучают подводный мир. Аквариум, дельфинарий большой построили...
Александр Аполлинариевич долго хохотал, когда я ему поведал только что услышанную историю про Яшу с Малышом.
– Вы еще не то услышите! Хотя... нет дыма без огня. Здесь, действительно, военные акустики опыты проводили. Но нас не дельфины, а ноги кормят. В кабинете не сижу. Финансы, электричество, горячая вода... Но свой журнал научный издаем, и ваш выписываем. Если вам про науку скучно – пишите про летающие тарелки. Тут этого, потустороннего, хоть отбавляй. Приеду – расскажу. Катер, проводника? Да нет проблем. Поднимитесь наверх, к Нине Георгиевне Кустенко, заму по науке.
Милейший, заботливый человек Нина Георгиевна решила все в одну минуту. Позвонила в лабораторию. Позвонила на причал.
– С катером придется подождать, пока море успокоится. Все-таки осень. А завтра утром вас будет ждать Михал Михалыч.
Солнце едва поднималось где-то за головой Мефистофеля, то бишь за кряжем Карагач, а мы уже шли с Михал Михалычем по экологической тропе. Было тепло и тихо, идти легко, и так мы прошли километра два, пока не начался крутой подъем. Кругом летали какие-то бабочки, мошки; мы пробирались через какие-то травы, и глупо было спрашивать: а это кто? а это что? – если их здесь тысячи и тысячи видов. И все-таки, чтобы передохнуть, я спросил:
– Михал Михалыч, а это что за букашка?
Но мой Вергилий не остановился, только оглянулся, посмотрел на меня с каким-то подозрением и буркнул: «Цирцея». Как же его остановить? Он прыгает по камням, как горный козел, а мне каково? Тогда я вытащил фотоаппарат и начал ерзать объективом, будто снимаю: «А на латыни как будет?» Ему пришлось остановиться: «А на латыни будет „сатирус цирце“. Он мрачно оглядел окрестные долины, посмотрел на мои кроссовки: „Обувь у вас подходящая, можно и напрямки по скалам идти, так быстрее будет. Мне через час внизу надо быть“.
И тут я все понял: Мих. Мих. такой мрачный и неразговорчивый оттого, что его от работы оторвали болтаться тут с каким-то корреспондентом.
Ну по скалам – так по скалам, пошли. Куда мы забрались через час – до сих пор не знаю, только Мих. Мих. Сам остановился. «Устали?» – «Да нет. Нормально». – «Тогда скоренько, вот на тот уступчик. Оттуда и море будет видно как на ладони».
Я взглянул на «тот уступчик» и понял: там мне и конец. А когда все-таки вскарабкался и посмотрел вниз – другое понял: вот откуда Бог смотрел на землю. Вот откуда увидел Бог, что это хорошо.
О том, какое это было счастье, когда с «того уступчика» мы поднялись на вершину хребта и открылось искрящееся море в клочьях тумана, – и рассказывать нечего. А на фото? Но что может поведать объектив, преломляя линии моря, неба и скал на пленку?
– До Мертвого города вы и один теперь доберетесь. Так по хребту, по хребту километра два будет, – и мой Вергилий исчез.
Вперед! К Мертвому городу! Только теперь я понял, что значит второе дыхание. Я летел с гряды на гряду. Внизу открылись Золотые Ворота, передо мною вставали черные скальные изваяния. Иван-разбойник, Королевская свита, Чертов палец. И Мертвый город возник, как потусторонний мир. Наверно, это его в изгнании – в Париже, в Праге – в тревожных снах будет видеть поэт Марина Цветаева: «Иду вверх по узкой тропинке горной – слева пропасть, справа отвес скалы... И – дорога на тот свет. Горы – заливы – несусь неудержимо, с чувством страшной тоски и окончательного прощания...» Это его, Карадага, стены взорвавшегося вулкана, черную вздыбленную землю назовет поэт Максимилиан Волошин «пламенем окаменелого костра».
Мне он показался островом Пасхи с его каменными истуканами, вознесенным на необъяснимую высоту.
Я сидел на вершине Карадага у скалы, удивительно похожей на Сфинкса. Еще там, внизу, я спросил у Мих. Миха, что это за рассыпанные по камням серебристо-лиловые цветочки? И он мне ответил: «Это безвременник. Цветет в сентябре».
И я задал свой самый коварный вопрос Сфинксу: «Что это такое – время цветения безвременника?»
И вот что я еще открыл для себя во время этого восхождения на Карадаг. То, что трещит ночью, – это сверчки. А то, что трещит днем – это цикады. Цикады сидят под землей бесцветными личинками три года. Три года! А в один прекрасный день выползают наверх и, ошалев от солнца, трещат какое-то мгновение и умирают.
Я и сам, взобравшись на хребет, ошалев от солнца, моря, неба, присев на камень, еще трещу, еще жив, отираю пот, еще не умираю. Надеюсь благополучно спуститься вниз, чтобы приступить к следующей главе.
Взять приступом с моря Карадаг пока не удается, хотя милейшая Нина Георгиевна каждое утро справляется на причале о состоянии водной поверхности. Увы, волны, волны не позволяют спустить шлюпку. Но в нескольких сотнях метров от причала, под скалой Левинсона-Лессинга (чем он знаменит, пока еще не знаю), я обнаружил маленькую глубокую бухту, защищенную от ветра, где можно спокойно плавать под водой. Маску и ласты я случайно купил за 10 гривен (по-нашему – за 30 рублей) у одичавшего российского курортника, который никак не мог набрать этих самых гривен на билет до Москвы (уже продал за гривны видеокамеру, фотоаппарат, турецкий спортивный костюм, осталось самую малость), потому что за рубли билеты не продают и рубли на гривны не меняют («Нэ, нэ, громодяни, тильки баксы. Зэлэненьких нэ-ма?») из-за очередных политических и финансовых противостояний. Купил вот тут же, у магазинчика, в эпицентре карадагского негоциантства. Чего только нет на этом пыльном клочке возле биостанции, превратившемся ввиду явного отсутствия иных доходов у людей науки в гриновский Зурбаган: и гигантские раковины, поющие прибоями далеких морей Явы, Суматры и Целебеса, и опалы, халцедоны, агаты из южноафриканских пещер, оправленные местными умельцами в металл, и модели старинных парусных кораблей с развевающимися флагами, и цветастые мешочки с сухой лавандой от моли и дурманящими травами для безмятежных снов, и голые по пояс, с анакондами и удавами на шеях яркие представители Харьковского экзотеррариума... Меня же больше всего интересует фургончик татарочки Нэлли.