Забираюсь на малонаселенный остров Иерро. На его восточном берегу крутые утесы вздымаются из атлантических вод, переходя в покрытые буйной растительностью холмы и зеленые долины. К западу рельеф острова понижается и на самом краю заканчивается чисто лунным пейзажем, состоящим из маленьких вулканчиков, каменных глыб и раскаленного красного песка. В крошечной искусственной гавани на западной стороне завершаю оснащение своей яхты к предстоящему броску через океан. А в последний день чувствую, до него же пересохло у меня в горле. Тогда я выкладываю последние песеты на стойку бара. С трудом подбирая испанские слова, объясняю знакомому бармену, что от этих монет в море мне не будет решительно никакой пользы. «Cerveza, por favor». Передо мной появляется холодное пиво. Бармен присаживается рядом.
— Куда?
— В Карибское. Работать. Нету песет.
Он кивает, прикидывая протяженность маршрута.
— Такая маленькая лодка. Нет проблем?
— Pequeno barco, pequeno problema. Как бы там ни было, особых проблем пока нет!
Мы с ним смеемся и болтаем, пока я приканчиваю пиво. Затем стреляю последнюю сигарету, перекидываю через плечо сумку с припасами и топаю в сторону набережной.
Меня останавливает пожилой рыбак.
— Ты приходить из Америка? — спрашивает он, вспарывая между тем рыбье брюхо.
Вычистив потроха, перебрасывает рыбину на весы. Одетая в черное женщина тычет в нее пальцем, что-то бормоча себе под нос.
— Да, из Америки. — Интересно, что случилось с ее мужем? Наверное, как и многие другие рыбаки, однажды не вернулся с моря.
— Не может быть! — приговаривает старик. — В такой маленькой лодке? Дурак.
— Она не такая уж маленькая. Для меня это целый дом.
Он складывает руки внизу живота и делает неприличный жест. Я таращу глаза, качаю головой и отшатываюсь, точно в испуге. Оба смеемся разыгранной нами шутке. Женщина вцепляется в руку старика, очевидно, высказывая ему, что тот заломил слишком высокую цену за свою рыбу, и начинается торг — извечный обычай, возведенный в ранг ритуала, как, впрочем, и игра в домино, которой заняты сидящие за складным карточным столиком мужчины на каменистом пляже.
Ночь 29 января выдается ясной. Небо усеяно яркими звездами. Под аккомпанемент повизгивающих блоков я поднимаю паруса и неслышно выскальзываю из гавани. Пробравшись через скопление рыбацких лодок поблизости от входа в порт, направляю «Соло» в сторону Карибского моря. Как же это чудесно — снова оказаться в море!
ОБНАЖЕННЫЕ НЕРВЫ
![В дрейфе: Семьдесят шесть дней в плену у моря any2fbimgloader2.jpeg](https://litlife.club/books/12978/read/images/any2fbimgloader2.jpeg)
«Соло» Размеренно бежит на запад под двумя стакселями, поставленными на бабочку.
(Прим. Здесь и далее рисунки автора)
ВОТ УЖЕ ЦЕЛУЮ НЕДЕЛЮ НА МОЕМ КОРАБЛЕ царит мир. Такая благодать нечасто выпадает на долю мореплавателя, рискнувшего пуститься через океан под парусом. Ветер и море быстро несут мою яхту в бережных материнских объятиях туда, где лежит Антигуа. Море утешает, но море внушает и благоговение. Я знаю его, как старого друга, но оно капризно и полно неожиданностей. Я удобно устраиваюсь на юте своей яхты, ощущая всем телом, как идущие правильной чередой волны подбегают сзади, плавно приподнимают судно на три-четыре фута, прокатываясь под днищем, а затем мягко опускают его вниз, убегая вдаль к покачивающейся впереди линии горизонта. Бриз шелестит страницами моей раскрытой книги, а солнце тем временем покрывает мне кожу бронзовым загаром и выбеливает волосы.
В прошлые века множество «гончих океана» — огромные клиперы, китобойные шхуны, быстроходные тендеры с полными трюмами чернокожих рабов — крейсировали по этому пути, пролегающему от Канарских островов к берегам Карибского моря. Как белое облако, неслась надутая пассатом громада парусов, высоко взнесенная на стройных мачтах — брамселя, лисселя, топселя, — поднято все и полно ветром! Потрескивание рангоута на яхте и жужжание автопилота смешиваются со звуками ветра и складываются в музыкальную фантазию, рожденную из притопывания матросских ног, отплясывающих хорнпайл под мелодию концертино.
«Соло» размеренно бежит на запад под двумя стакселями, поставленными на бабочку. За кормой далеко тянется пенный след кильватерной струи. Я читаю, пишу письма, кропаю разные истории, рисую картинки с изображением франтоватого морского змея в галстуке-бабочке и транжирю в невероятных количествах кино— и фотопленку, снимая море, маневры яхты, солнечные закаты. Набиваю себе брюхо жареным картофелем, луком, яйцами, сыром и разными крупами: манкой, овсяными хлопьями, просом. Занимаюсь гимнастикой — подтягивания, отжимания — и йогой — выпады, изгибание и растягивание тела в ритме раскачивания палубы под ногами. Напоминающее паутину сплетение рангоута и такелажа удерживает развернутые паруса, подставляя их ветру. Одним словом, я и мое судно находимся в отличной форме. На этот раз у нас выдалось на редкость спокойное и благополучное плавание. Если фортуна от меня не отвернется, то я достигну намеченной цели не позднее 25 февраля.
Но 4 февраля ветер вдруг усиливается и начинает посвистывать в снастях. По всему заметно, что собирается буря. Над головой постепенно раскидывается сплошной облачный покров. Вокруг вздымаются и уже обрушиваются волны. Мне совсем неохота расставаться с мирным покоем, и я взываю к небу: «Ладно, давай уж тряхни меня, если это так необходимо, но только закругляйся побыстрее!»
Мой кораблик продолжает резать поднимающиеся на его пути водяные холмы, которые прямо на глазах превращаются уже в небольшие горы. Поверхность моря, еще недавно искрившаяся светом, теперь отражает хмурое и темное небо. Каждая волна, через которую мы переваливаем, поспешая вслед заходящему солнцу, с шипением норовит плюнуть в нас пеной и обдать брызгами. С помощью электрического авторулевого «Соло» более или менее точно удерживается на курсе. Перекладывающий руль моторчик непрерывно и назойливо гудит, потому что работы у него сейчас невпроворот. Невзирая на случайные каскады обрушивающейся на палубу воды, я еще не испытываю особенных неудобств. Даже устраиваю шуточное представление перед объективом своей кинокамеры: демонстративно откусив большой кусок от жирной колбасины, заявляю квакающим а-ля Джон Сильвер голосом: «Как видите, корешки, погодка у нас тут что надо. Кабы еще ветерку прибавить, было бы совсем хорошо». После этого номера я переползаю на бак и запихиваю в парусный мешок один из стакселей. Струи холодной воды льются мне за шиворот и текут по рукам под мышки.
По мере приближения сумерек небо все гуще темнеет. Когда «Соло» проваливается в ложбины между волнами, солнце ныряет за горизонт. Нырок, еще нырок, и вот оно окончательно тонет на западе. «Соло» продолжает прокладывать путь сквозь ночной мрак. В темноте кажется, что ветер и волны еще больше набирают силу. Теперь приближающиеся волны уже не видны заблаговременно — они возникают у борта совершенно внезапно, яростно бьют по корпусу и исчезают во мраке, окутавшем весь мир, раньше, чем я успеваю осознать полученный удар.
Мое судно и его капитан знают друг друга уже больше десяти тысяч миль и полтора трансатлантического перехода. Нам доводилось бывать и в худших переделках, намного худших. Если погода вконец разладится, то можно применить штормовую тактику: уменьшить парусность и привестись круто к ветру или увалиться на фордевинд. Лоция обещает для этой части Атлантики в феврале минимальное число штормовых дней. Ветер при этом, как указано в той же лоции, может разгуляться баллов до семи достаточно для того, чтобы взъерошить волосы и обеспечить купание на палубе, по отнюдь не достаточно, чтобы причинить серьезные неприятности. Пустяки. Примерно через пару недель я уже буду валяться на пляже под жгучим карибским солнцем, попивая холодный ромовый пунш, а мой «Соло» будет мирно покачиваться неподалеку со свернутыми парусами.
К счастью, мне редко приходится вылезать на палубу: только если надо взять рифы на парусах или сменить стаксель. на моей яхте имеется внутреннее рулевое управление и центральный пульт информационных приборов. Я располагаюсь под плексигласовой крышкой люка, которая очень походит на коробчатый фонарь кабины реактивного самолета. С помощью внутреннего румпеля отсюда можно удерживать курс, а вытянув руку через открытую дверцу люка, можно добраться до установленных у бортов стопоров и лебедок, если нужно подрегулировать настройку парусов и одновременно весть наблюдение. Кроме того, я могу заглянуть в карту, лежащую передо мной на столе, могу говорить по рации, установленной сбоку, а могу и приготовить себе что-нибудь на камбузной печке и все это не сходя с места. Не смотря на то что «Соло» постоянно упражняется в акробатических номерах, в каюте сохраняется относительно приемлемый уровень комфорта. Если не считать, что на меня иногда дождем льется вода, просачивающаяся через неплотности люка, у меня в общем-то сухо. Приближается шторм, и воздух в каюте так насыщен влагой, что трудно дышать, но крытое лаком дерево внутренней обшивки тепло отсвечивает при мягком освещении. В рисунке древесных волокон проступают контуры животных, людей, и в этом обществе я уже не один, на душе становится спокойнее. Немного горячего кофе, с великой ловкостью перелитого из качающейся чашки в рот, согревает меня, глаза перестают слипаться. Мой несокрушимый желудок, сделанный из какого-то не подверженного коррозии, детонации и иным воздействиям сплава, совсем не жаждет сесть на диету из сухарей; напротив, я наедаюсь до отвала и с удовольствием планирую праздничный обед по случаю собственного дня рождения, предстоящего через два дня. Не имея в своем распоряжении духовки, я не могу, конечно, испечь торт, но рассчитываю угостить себя порцией блинчиков с шоколадом. Я приготовлю прибереженную для торжественного случая консервированную крольчатину в соусе кэрри, презрев предрассудок французов, будто бы одного упоминания о кроликах достаточно, чтобы на судно обрушились всяческие несчастья.