![В дрейфе: Семьдесят шесть дней в плену у моря any2fbimgloader19.jpeg](https://litlife.club/books/12978/read/images/any2fbimgloader19.jpeg)
Последним с той же целью наложен и закручен жгут (9). Упор в вилку предотвращает выскальзывание краев разрыва из-под обвязки, и вся заплата оказывается при этом настолько надежной, что в итоге нижняя камера держит воздух даже лучше. Фотография заплаты в ее окончательном виде: здесь видны проходящие снизу стяжки, пропущенные к ближайшей проушине (7). Металлический штырь предназначен для закрутки. (Фото Benjamin Mendlowitz © 1982.)
На пятьдесят третий день плавания солнце расчищает небо от облаков, хотя ветер по-прежнему резво подталкивает нас вперед. Заплата за ночь немного ослабела, но все-таки держится. Меня будто переехал паровоз, но зато я больше, чем когда-либо, уверен, что благополучно выберусь из этой переделки. Даже если заплата развалится, я смогу быстро ее восстановить. Главное — моя система оказалась надежной. Отсюда до островов еще около трех недель дрейфа. Организм мой опустился на новый уровень истощения, и на поправку сейчас нет никаких шансов, как нет и надежды справиться еще с одной какой-нибудь крупной катастрофой. Отныне и впредь все мое время будет посвящено борьбе за то, чтобы не оборвалась тонкая нить, удерживающая меня над бездной.
В начале этого путешествия между рациональным рассудком и остальными составляющими моей личности не было глубокой пропасти. Опыт и тренировка, давно превратившиеся в инстинкты, управляли моими эмоциями, а тело не боялось работы. Но с каждым днем, по мере того как острый меч бытия наносит мне новые глубокие раны, происходит все более сильное раздвоение личности. Эмоциональный стресс достиг уже предела. По самому незначительному поводу я впадаю то в гнев, то в глубокую депрессию или испытываю безграничную жалость, особенно по отношению к убиенным рыбам. Тело мое так измучено, что с трудом повинуется командам рассудка. Тело хочет только покоя и избавления от физических страданий. Но благоразумие не разрешает мне прикасаться к аптечке, потому что запас медикаментов в ней мал, а они могут еще потребоваться, если случится серьезная травма. Подобные решения разума дорого обходятся остальным членам моего экипажа. Насилуя свои эмоции, я понуждаю себя к убийству, чтобы поддерживать тело. Мне приходится принуждать руки и ноги к действию, чтобы внушить самому себе надежду. Стараюсь как-то примирить между собой противоречивые потребности моего «я», сознавая, что, подчиняя все жестоким требованиям холодного разума, скоро доведу себя до срыва. Воля моя постепенно слабеет, и, если она изменит мне, я пропал. Острота этой проблемы заставляет меня даже забывать о том, что я живу на краю пропасти. Я все время настороже, чтобы вовремя подавить внутренний бунт.
Впервые за все время пробую высушить спальный мешок, вывесив его сверху на тенте. Он так отяжелел от сырости, что сплющил навес. Пытаюсь потуже накачать надувную арку тента. Ноги у меня стали как ватные, и у меня едва хватает сил продержаться стоя несколько минут, чтобы развесить и привязать к тенту спальный мешок, так как иначе его может унести ветром. Внутри моей пещеры сразу становится темнее и прохладнее, но так даже лучше, когда солнце стоит в зените. Хотя на мешок попадают брызги, он за день успевает более или менее просохнуть. Но вечером он опять отсыревает, так как соленая корка на его поверхности сильно впитывает влагу.
Почему-то плохо работает солнечный опреснитель. Черный вкладыш не желает намокать должным образом. Очевидно, закупорился подающий клапан. Сквозь его отверстие проходит прочистная струна, регулирующая поступление воды в аппарат.
![В дрейфе: Семьдесят шесть дней в плену у моря any2fbimgloader20.jpeg](https://litlife.club/books/12978/read/images/any2fbimgloader20.jpeg)
При спущенной нижней камере давление воды выгибает днище плота куполом. Лежащие на полу предметы глубоко погружаются в складку днищевой ткани. Ватерлиния находится лишь чуть ниже надводного борта, и всякая пробегающая мимо волна свободно перехлестывает через его край.
Струну заклинило, но мне удается ее высвободить с помощью пинцета из аптечки. Однако она то и дело снова застревает. Тогда я укрепляю на огрызке карандаша свою единственную английскую булавку, предварительно ее распрямив. Надо быть очень осторожным, чтобы не повредить баллон. Прочищаю клапан новым инструментом. Этот опреснитель спускает у меня каждую ночь. Я надуваю его с первыми проблесками зари, сливаю из него соленую воду и запускаю в работу. Целый день я нянчусь с ним, как с младенцем, прикармливаю водой и поддерживаю в баллоне оптимальное давление. Я должен присматривать за опреснителем непрерывно, и тогда он в благодарность за мою заботу одарит мою ослабевшую плоть пресной жидкостью.
Дневное светило торжественно восходит на свой престол. На внутренней стороне стенки баллона медленно вырастают серебряные бусинки; достигнув определенной величины, они срываются вниз, оставляя на пластиковой поверхности темную дорожку. Все больше бусинок зарождается под солнечными лучами, и вот уже в опреснителе полбока блестит серебром. Веки мои тяжелеют. Монотонно перекатывающиеся волны размеренно выводят свой убаюкивающий напев. Медленно капает вода, кап… кап… Вздрогнув, я открываю глаза: сколько же я проспал? Минут тридцать, наверное. Опреснитель тем временем тоже прикорнул, размякнув от ласковой неги солнца и ветра. Хватаюсь за водосборный мешочек. Он переполнен. А, черт! Опять все смешалось с морской водой. Списываем еще шесть унций. Отныне я буду опорожнять водосборник каждый час или даже чаще. Повышенная физическая активность — хорошее средство против сонливости. Неуклюже махая крыльями, мимо пролетают две тропические птицы, прячущие за своими черными масками насмешливые ухмылки в мой адрес. Не нахожу ничего особенно смешного. Тормошу опреснитель и, вернув ему рабочее настроение, снова заставляю попотеть. Пробую погрызть кусочек вырезки из спинорога и обнаруживаю, что если его немного подсушить, то вкус становится не таким уж и скверным.
Вчера я опять начал охотиться. Но собачонки мои будто знали, что я снова вступил в игру. Едва моя острога коснулась поверхности воды, они разом бросились врассыпную. Мне трудно было долго стоять в охотничьей стойке, но спинороги меня недооценили. Должно быть, они решили, что с закатом мне придется зачехлить свое оружие, но я, стиснув зубы, подкарауливал их в сумерках и загарпунил сперва одного, а потом и второго. На борту оказались два бьющихся тельца. Первую рыбешку я разодрал с волчьей жадностью и, слизав налипшие на бороде ошметки потрохов, ощутил прилив жизненных сил. Вторую я распластал на доске и разделал при свете зажатого в зубах карманного фонарика. Закончив работу, я побросал куски рыбы в ящик и мгновенно уснул. Проснувшись около полуночи, я с удивлением увидел призрачный свет, исходивший от ящика. Откинув крышку, я обнаружил, что нарезанные кусочки рыбы мерцают фосфорическим светом. Наверное, планктон, прилипший к водорослям и морским уточкам, которыми кормятся спинороги, проник в мясо пойманной рыбы. И вот живой свет погибших микроскопических обитателей моря осветил после их смерти мой маленький мирок.
Наутро, еще приканчивая второго спинорога, я в который уж раз думаю о том, что мне предстоит поститься и неизвестно, когда еще доведется поесть в следующий раз. По пути попадаются медленно плывущие кусты саргассовых водорослей. Это уже не молоденькие побеги, какие встречались на востоке. Я отряхиваю перистые плети, и с них сыплются малюсенькие креветки, рыбешки размером в полдюйма и целое семейство жирных черных червей, ощетинившихся белыми шипами. Червей я не трогаю. Когда мы шли в Англию, Крис опрометчиво взял их рукой и в ладонь ему вонзилось множество зазубренных иголок. Перебираю спутанные плети в поисках мелких крабиков, которые торопливо разбегаются из-под рук. Я ловлю их и тут же сдавливаю им панцирь, чтобы они долго не мучились и не успели удрать.