— Ну, не-ет! — Парень приостановился, дернул носилки, просипел в спину Сизова: — Грабануть бы покрупнее, завязал бы, вот те крест, завязал. Уж я бы придумал, как жить, придумал бы.
— Не выйдет.
— Чего?! — заорал парень, словно у него уже отнимали его еще не приобретенный кус.
— Если теперь не знаешь, потом не придумаешь...
И тут сзади грохнул выстрел. Они разом бросили носилки, отскочили, оглянулись. На тропе, где только что прошли, быстро поднимался на задние лапы огромный широкий медведище. Конвоир судорожно дергал затвор. В один миг медведь оказался возле него. Тот безбоязненно сунул ствол в глубокую свалявшуюся шерсть, нажал на спуск, но затвор только тихо щелкнул. В то же мгновение тяжелые лапы опустились на его спину, подтянули к себе, рванули когтями снизу вверх, задирая гимнастерку, из-под которой вдруг фонтаном брызнула кровь, ослепительно алая на белой обнаженной коже.
Они стояли оцепенев от ужаса, смотрели, как крючковатые когти кромсали обмякшее тело, не было у них сил ни бежать, ни кричать. Медведь вскинул голову, уставился маленькими глазками на оцепеневших людей и вдруг коротко рявкнул. И этот рык словно бы подтолкнул их. Не помня себя, они кинулись в кусты, помчались напрямик через буреломы, через чащобу. Ветки хлестали по лицу, острые сучья рвали одежду. Они падали, вскакивали, снова бежали, слыша за собой страшный шум погони.
Первым опомнился Сизов. Остановился и ничего не услышал, кроме своего частого и хриплого дыхания да глухого хруста веток в той стороне, куда убегал Красюк.
— Эй, стой! — крикнул он. — Медведя-то нету!
Слепой страх прошел, и теперь ему было стыдно самого себя. «Отвык, отвык ты от тайги, — думал Сизов. — От озлобленного раненого медведя разве уйдешь? А терять голову — самое последнее дело».
Он пошел следом за Красюком и скоро оказался у невысокого обрывчика, с которого, серебристо поблескивая, спадал неширокий водопадик. Красюк стоял на коленях у самой воды и пристально рассматривал небольшой камень, который он держал в руках.
— Что нашел? — спросил Сизов, подходя к нему.
Не отвечая, Красюк сорвал шапку, сунул туда камень и кинулся в плотный подлесок, стоявший на краю поляны.
— Неужели золото? — вслух сказал сам себе Сизов. Он подобрал жгут веревки, валявшейся на траве, повесил на плечо. Затем подошел к водопадику, осмотрел камни. — Эй! — крикнул. — Подожди, дай поглядеть!
Тайга молчала. Только сойки хохотали в отдалении да комары зудели над самым ухом.
Он снова принялся осматривать камни, шагая вдоль ручья. Нашел изъеденный ржавчиной топор с разбитым обухом, непонятно почему породивший в нем смутную тревогу. Отбросил топор в сторону, пошел дальше, то и дело наклоняясь, переворачивая камни. Руки ломило от ледяной воды. Веревка мешала, и он забросил ее за спину как солдатскую скатку..
— А ну пошли! — вдруг услышал над головой.
Выпрямился, увидел своего напарника и испугался его застывшего лица.
— Золото, что ли? — спросил Сизов.
— Думал, я тебя тут оставлю? — зашипел Красюк. — Нашел дурака. — Откуда-то из-под телогрейки он вынул короткий, с ладонь, нож, сделанный из обломка пилы. — А ну пошли!
— Куда?
— Туда. — Парень ткнул ножом в сторону леса.
— Вернуться бы надо. Может, живой... конвоир-то?
— Я тебе вернусь! — Парень резанул ножом воздух, зацепил телогрейку Сизова. — Пойдешь со мной. Чтобы не растрепал о самородке.
Нож снова сверкнул перед лицом, Сизов попятился в гущину подлеска, пошел, потом и побежал, подталкиваемый сзади. Жгут веревки, висевший через плечо, не скидывал, думал: если этот обалдевший от золота бандит кинется на него, то веревка-то как раз и может прикрыть в первый момент.
Каждую минуту он ждал удара в спину, но удара все не было, и Сизов стал успокаиваться. Чащоба уплотнялась. Приходилось продираться через кусты, перелезать через поваленные деревья, высоко задирать ноги в ломком сухом буреломе.
Выскочили на звериную тропу, и Сизов свернул по ней.
— Куда?! — заорал Красюк. Пот лил с него ручьями. На щеке, от носа до уха, темнела широкая царапина.
— Надо знать тайгу, — беззлобно сказал Сизов. — При такой беготне, наобум можно остаться без глаз...
А вокруг буйствовала таежная растительность. Повсюду были папоротники, огромные и совсем крохотные, взбиравшиеся на стволы и скисавшие с них гирляндами вместе с длинными бородами лишайников и петлями лиан. На прогалинах папоротники исчезали, зато появлялась масса цветов — розовая герань, белые недотроги, бледно-сиреневая валерьяна. Местами зонты цветов поднимались выше головы, и сочные стебли этих гигантов напоминали еще не развившиеся стволы деревьев. Со склонов сопок, где лес был пореже, открывались другие склоны, пурпурно-фиолетовые от цветущих рододендронов. На открытых местах налетали тучи оводов и комаров, и Красюк толкал Сизова в чащобу, где листва, бьющая по лицу на узких звериных тропах, смахивала насекомых.
Потом лес кончился, и они увидели перед собой болотистую равнину, поросшую редкими соснами и елями. На опушке тропу потеряли и пошли прямиком через осоку, рассчитывая найти другую тропу. Под ногами при каждом шаге выступала черная вода, медленно заполняла вмятины следов.
— Все, отдыхаем, — сказал Красюк, садясь на зыбкую кочку.
— Встань! — зычно крикнул Сизов.
Красюк вскочил от неожиданности, зло уставился на Сизова.
— Под такими кочками гадюки живут.
Он подошел к кочке, принялся шуровать под ней длинным суком. И почти сразу в траве мелькнула серая блестящая кожа. Змея куснула палку, застыла в настороженной позе.
— У, гадина! — заорал Красюк. Он выхватил палку, злобно, мстительно принялся бить гадюку.
Когда змея перестала извиваться, он отбросил ее, зашвырнул палку, обессиленно опустился на кочку и снова вскочил, принялся оглядывать траву вокруг.
— Ну ты даешь, Мухомор! — сказал восторженно. — Как узнал, что она тут?
— По запаху, — усмехнулся Сизов. — Сразу покойником запахло.
— Врешь!
— Конечно вру. У нас нанаец проводником был, так тот верно по запаху змей находил. «Твоя не понимай, — так он говорил. — Змея сырым пахнет».
— Вот тебе и дикарь! — удивился Красюк.
— Это мы в его понимании были дикарями. Ничего не знали в тайге.
— А ты откуда родом?
— А что?
— Орать больно здоров. Глотка луженая — позавидуешь.
— С Волги я, из Саратова.
— А я из Киева.
— Из самого?
— А что, не похоже?
— Почему же? И в Киеве разные люди есть...
— Договаривай, — неожиданно зло сказал Красюк.
— Что договаривать?
— Ты ж хочешь сказать, что я сволочь. Человека бросил. Разве не так? Но этому человеку, конвоиру нашему, уже ничто не поможет. — Он помолчал. — А мы в случае чего скажем — от медведя бежали, потом заблудились. И доказывать ничего не надо — медведь свидетель.
Сизов ничего не сказал. Он и сам знал — не первый день в тайге, — гражданина Беклемишева уже нет на этом свете. Видел, как медведь драл его, знал: не отпустит, пока вконец не искромсает.
— И зачем он стрелял в него? — тихо проговорил он.
— Охотничий азарт. Как не стрельнуть?
— Сейчас медведь сытый, сам на человека не пойдет. Его если уж бить, то наверняка: раненый он страшен... И винтовку надо иметь хорошую. А из своего карабина Беклемишев поди год не стрелял.. По ком стрелять-то на нашей командировке? Разве что по воронам?..
Вечер застал их в густом лиственном лесу, где было много дубов, тисов и бархатных деревьев. Здесь они повалились в траву и, отдышавшись, вспомнили о еде.
— Если все знаешь в тайге, так хоть бы о жратве позаботился, — сказал Красюк.
— Вон как! Ты меня арестовал, стало быть, ты вроде как мой начальник. А начальству полагается заботиться о подчиненных. Так ведь? Не наоборот?
— Жить захочешь — позаботишься.
— Ну и дурак, — спокойно сказал Сизов. — Убьешь меня — себя убьешь. Прав был Дубов: ты в этой тайге и недели не проживешь. И найдут когда-нибудь самородок на твоих костях. А я тут все тропы знаю.