«Заслуги Москвы состоят не только в том, что она на протяжении истории нашей Родины трижды освобождала ее от иноземного гнета — от монгольского ига, от польско-литовского нашествия, от французского вторжения. Заслуга Москвы состоит, прежде всего, в том, что она стала основой объединения разрозненной Руси в единое государство с единым правительством, с единым руководством. Ни одна страна в мире не может рассчитывать на сохранение своей независимости, на серьезный хозяйственный и культурный рост, если она не сумела освободиться от княжеских неурядиц. Только страна, объединенная в единое централизованное государство, может рассчитывать на возможность серьезного культурно-хозяйственного роста, на возможность утверждения своей независимости. Историческая заслуга Москвы состоит в том, что она была и остается основой и инициатором создания централизованного государства на Руси» [805].
На фоне столь мощного потока исторических символов и достижений недавние лозунги «ждановщины», направленные против идеализации московских князей и царей, но никогда не выходившие на первый план, теперь окончательно побледнели [806]. Правда, на расположенном неподалеку от Кремля Доме Союзов было растянуто шелковое полотнище со знаменитым высказыванием Жданова «Мы не те русские, какими были до 1917 года, и Русь у нас уже не та», но, похоже, мало кто обращал внимание на эту попытку сдержать всеобщий порыв восхищения дореволюционной эпохой [807]. Кульминацией празднеств стало объявление об установке памятника основателю Москвы Юрию Долгорукому на Советской площади в самом центре города [808]. Юрий Долгорукий должен был сменить обелиск, возведенный на площади в годы революции, и, сидя на коне по одну сторону улицы Горького, величественной столичной магистрали, взирать на стоящее напротив недавно отреставрированное здание Моссовета и спиной к Институту Маркса-Энгельса-Ленина. Возведение памятника, завершенное только в 1954 году, явилось знаменательным событием в истории города, поскольку памятники всегда считались важнейшими материальными и символическими достопримечательностями городского пейзажа [809]. Тем временем газеты отводили десятки колонок под публикацию статей о других жителях Москвы, прославившихся в самых разных областях — политике и военном деле (Дмитрий Донской, Кутузов), литературе (Пушкин) и т. д. [810].
Имя Пушкина было в 1947 году на устах у всех. Материалы, связанные со 110-й годовщиной его смерти, публиковались в таком количестве, превзойти которое удалось лишь спустя 22 месяца, когда в 1949 году праздновалось его 150-летие. К тому моменту пропагандируемый официально культ поэта достиг беспрецедентного размаха — только в 1949 году его произведения были изданы общим тиражом около 45 миллионов экземпляров [811]. На празднестве, устроенном в Большом театре, Фадеев с гордостью сказал, что книги поэта можно найти практически в каждом советском доме, у каждой семьи. Как отмечает один из ведущих специалистов, во время юбилея была выпущена масса посвященных поэту статей, брошюр, очерков; о Пушкине говорили на лекциях и по радио; издавались стихи и поэмы, романы, рассказы и пьесы, сочиненные на пушкинские сюжеты или описывающие его жизнь; произведения Пушкина инсценировались, экранизировались и записывались на радио, их клали на музыку, по ним ставились балеты; появилось множество скульптурных, живописных и графических портретов классика, он взирал с плакатов и произведений прикладного искусства; произведения самых разных литературно-художественных жанров иллюстрировали его жизнь и творчество. Памятные мероприятия — открытия монументов, выставки, конкурсы и проч. — устраивались по всей стране целый год. Музеи поэта были открыты в «городе-памятнике» Пушкине и в Михайловском, где после разрушения нацистскими захватчиками была восстановлена усадьба семьи Пушкиных [812]. Юбилейные торжества приняли такой размах, что даже партийные руководители, далекие от литературы, были вынуждены принимать в них активное участие. Так, псковская партийная организация обращалась к ряду государственных деятелей — от К. Е. Ворошилова до М. А. Суслова — с просьбой выделить средства для восстановления Михайловского [813]. Ажиотаж большей силы наблюдался только в связи с празднованием 70-летия Сталина в декабре 1949 года.
Статус Пушкина как одного из любимейших авторов эпохи, разумеется, отражал немеркнущую популярность русской классической литературы среди населения РСФСР. О ней свидетельствуют результаты опросов читательских предпочтений, проводившихся после войны. Так, самым любимым писателем выпускников высших школ г. Челябинска оказался Лев Толстой, за ним шли Горький, Пушкин, Лермонтов, Шолохов, Маяковский, Фадеев, Н. А. Островский. Любимые герои расположились в следующем порядке: Павел Корчагин, Андрей Болконский и Наташа Ростова, Татьяна Ларина, Павел Власов. Аналогичные результаты были получены и участниками более масштабного «Гарвардского проекта» по исследованию советской социальной системы, осуществленного в 1950-1951 годы. Они также подтвердили, что русская классика пользуется большим авторитетом в советском обществе — больше, иногда, чем самые известные работы социалистического реализма. Например, один из опрошенных прямо заявил: «Я читаю старых писателей, а советских не читаю. Я предпочитаю Толстого и Пушкина Горькому и даже Шолохову» [814].
Но подобное отношение было исключением. Произведения авторов социалистического реализма читались в Советском Союзе повсеместно. При этом современные писатели во многом ориентировались на русскую классику и проявляли большой интерес к истории. Так, в 1946 году была посмертно опубликована третья часть романа А. Толстого «Петр Первый» [815]. В то же время Осипов выпустил новую книгу, посвященную Семилетней войне и озаглавленную «Дорога на Берлин». На следующий год Костылев завершил трилогию об Иване Грозном [816]. В том же 1947 года Ю. Слезкин опубликовал роман о Брусилове, а Л. И. Раковский закончил своего «Генералиссимуса Суворова». Воспользовавшись успехом этой книги, а также двух биографий адмирала Ушакова, написанных сразу после войны М. Яхонтовой и Г. Штормом, Раковский выпустил в 1952 году роман «Адмирал Ушаков» [817].
Нет ничего удивительного в том, что авторы биографий и исторических романов обращались к таким темам; более интересно, что и писатели, отображавшие современную действительность, также очень часто использовали образы народного прошлого. Б. Н. Полевой, описывая в своей знаменитой «Повести о настоящем человеке» поле боя, увиденное Алексеем Мересьевым, проводит параллель с картиной В. Васнецова «После побоища Игоря Святославовича с половцами»:
«Всюду мертвые фигуры в ватниках и стеганых штанах, в грязновато-зеленых френчах и рогатых пилотках, для тепла натянутых на уши; торчат из сугробов согнутые колени, запрокинутые подбородки, выпятившиеся из наста восковые лица, обглоданные лисами, обклеванные сороками и воронами.
Несколько воронов медленно кружились над поляной, и вдруг напомнила она Алексею торжественную, полную мрачной мощи картину Игоревой сечи, воспроизведенную в школьном учебнике истории с полотна великого русского художника» [818]
805
Приветствие товарища И. В. Сталина // Правда. 1947. 7 сентября. С. 1.
806
Гл. 11. Прим. 8-11.
807
ЦАОДМ 3/81/89/102; см. также гл. 11, прим. 39.
808
Закладка памятника Юрию Долгорукому//Правда. 1947. 8 сентября. С. 2; С. Боянов [С. О. Шмидт]. Юрий Долгорукий//Ленинградская правда. 1947. 6 сентября. С. 3.
809
Так, в отчете по школьному образованию за 1948 год упоминается рассказ учителя школы № 520 об установленном на Красной площади в 1818 году памятнике Минину и Пожарскому работы Ивана Мартоса — РГАСПИ 17/132/192/156об; см. также: Экскурсия на Красной площади у собора Василия Блаженного//Вечерняя Москва. 1947. 12 февраля. С. 2.
810
Л. Никулин. Колыбель русской культуры//Вечерняя Москва. 1947. 28 августа. С. 3; С. Богомазов. Москва в русской литературе//Вечерняя Москва. 1947. 5 сентября. С. 2; Речь академика С. И. Вавилова//Вечерняя Москва. 1947. 8 сентября. С. 2.
811
Marcus С. Levitt Russian Literary Politics and the Pushkin Celebration of 1880. Ithaca, 1989. P. 167. О тиражах см.: Библиография произведений А. С. Пушкина, 1949: юбилейный год. М., 1951. См. также: РГАСПИ 17/132/232.
812
А. Фадеев. Светлый и всеобъемлющий гений//Литературная газета. 1949. 8 июня. С. 1; Levitt. Russian Literary Politics. P. 167-168. В послевоенной пропаганде Пушкина не обходилось, конечно, и без отдельных удручающих эпизодов. Его стихотворение «Памятник», которое в конце 1930-х годов служило своего рода официальным заклинанием, в конце 1940-х следовало читать на школьных уроках, пропуская слова «и друг степей калмык», так как представители этой этнической группы во время войны были, депортированы НКВД, подобно чеченцам, крымским татарам и некоторым другим народам, обвиненным в сотрудничестве с нацистскими оккупантами (интервью, взятое 29 декабря 1999 у Г.И. Богина из г. Твери). О стихотворении Памятник, см. гл. 5, прим. 76.
813
РГАСПИ 17/132/79/7-25.
814
РГАСПИ 17/125/424/60; HP 46/а/4/22; HP l/a/1/20, 41, 46; HP 2/a/1/35; HP 18/a/2/65; HP 17/a/2/78; HP 25s/a/3/40; HP 26/a/3/74; HP 34/a/4/41; HP 34s/a/4/33; HP 41/a/4/46-47; HP 46/a/4/22; HP 61/a/5/35; HP 62/a/6/32; HP 66s/a/6/17. См. также: A. Бобров. О чтении сельской молодежи // Библиотекарь. 1946. № 9-10. С. 36-38. Некоторые исследователи, чтобы создать ложное впечатление о популярности советских писателей, просто не включали дореволюционных в свои анкеты; см.: П. Гуров. Что читают молодые читатели московских библиотек из советской художественной литературы//Библиотекарь. 1948. № 8. С. 33-35. См. также: Евгений Добренко. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб., 1997. Гл. 8.
815
А. Н. Толстой. Петр I. Т. 3. М., 1946.
816
К. Осипов. Дорога на Берлин. Исторический роман. М., 1946; В. И. Костылев. Иван Грозный. Невская твердыня, М., 1947.
817
Ю. Слезкин. Брусилов: Роман. М., 1947; Л. Раковский. Генералиссимус Суворов. М., 1947; Раковский. Адмирал Ушаков. М., 1952; М. Яхонтова — Корабли выходят в море. М., 1945; Г. Шторм. Флотоводец Ушаков. М., 1947.
818
Борис Полевой. Повесть о настоящем человеке. М., 1947. С. 14.