ГЛАВА 11
Халле, Тюрингия, 30 апреля 1522 года
Человек, приведший меня к Чеканщику, — просто гора: черная туча из волос и бороды, украшающая бычью голову, громадные руки шахтера, рабочего с рудника. Его зовут Элиас, он следует за Мюнцером из Цвиккау, никогда не оставляя его, словно громадная тень, всегда готовая защитить его. Взгляд, оценивающий стоящего перед ним: несколько кило постного мяса для дробильщика камня из Эрцгебирге.[8] Вшивый студент, с головой, забитой латынью, просит разрешения поговорить с Магистром Томасом, как он зовет его.
— Почему ты ищешь Магистра? — моментально спрашивает он у меня.
Я рассказываю ему, как голос Мюнцера обратил в камень Меланхтона и о встрече с пророком Стюбнером.
— Если брат Стюбнер — пророк, тогда я архиепископ Майнца! — восклицает он со смехом. — Голос Магистра, вот он-то и пронял тебя до селезенки!
Дом рабочего человека, ремесленника. Три удара в дверь, и она открывается. Молодая женщина с ребенком на груди, жена Элиаса, проводит меня в единственную комнату. В углу бреется мужчина, повернувшись к нам спиной и затянув народную песню — я уже когда-то слышал ее в корчме.
— Магистр, тут вот один пришел аж из Виттенберга поговорить с тобой.
Он поворачивается, с бритвой в руке:
— Хорошо. Кто-нибудь расскажет мне, что происходит в этой клоаке!
Без колебания:
— Больше ничего не произойдет. Карлштадта выслали.
Он кивает в подтверждение своих мыслей:
— А с кем, по его мнению, он имел дело? За братом Мартином стоит Фридрих. — Он в ярости стряхивает с бритвы пену. — Наш старый добрый Карлштадт… Задумал проводить реформы в доме у курфюрста! И с личного позволения брата архиепископа Майнца! В зверинце из сельских жителей и мелких докторишек, которые считают, что все люди зависят только от их чернильниц… У них нет перьев, способных написать реформы, которые мы ждем.
Кажется, он первый обращается ко мне:
— Лютер с Меланхтоном сослали и тебя тоже?
— Нет. Я сам ушел.
— А почему ты пришел сюда?
Великан Элиас подвигает мне скамейку. Я сажусь и начинаю притчу о Замечательном Карлштадте, о фарсе с похищением Лютера и о приходе «цвиккауских пророков».
Они слушают внимательно, понимая мое разочарование, крах иллюзий по поводу реформы Лютера, ненависть к епископам и князьям, зревшую годами. Слова выбраны верно и легко слетают с языка. Оба серьезно кивают, Мюнцер кладет бритву на полочку и начинает одеваться. Великан больше не смотрит на меня с презрительной насмешкой.
Затем наставник униженных хватает плащ: и вот он уже — в дверях.
— За день надо еще многое успеть! — Он смеется: — Продолжишь рассказ по дороге.
Пока я говорю, уже начинаю понимать: мы не расстанемся.
Сумка, воспоминания
ГЛАВА 12
Эльтерсдорф, осень 1525 года
Все мышцы болят от работы. Холод, усиливающийся с каждым днем, заставляет неметь пальцы, по-прежнему вцепляющиеся в желтую истершуюся бумагу: почерк элегантный, читается без труда, несмотря на тусклый свет свечи и грязные пятна времени.
Герру Томасу Мюнцеру из Кведлинбурга, глубокоуважаемому ученому, пастору города Альштедта.
Благословение Господне всем и, прежде всего, несущему слово Божье униженным, поднявшему меч Гедеонов против святотатства, которое творится вокруг. Примите привет от брата, которому самому довелось слышать голос Учителя, но не было дозволено покинуть тюрьму из рукописей и пергаментов, в которой его заточила судьба.
Человек, прошедший по лабиринту этих коридоров в поисках истинного смысла Писания, знает, как мрачно и грустно бывает, когда его смысл утрачивается. Я окажусь в Альштедте, среди крестьян и горняков, и Вы своими ушами услышите о многочисленных интригах, творящихся под предлогом милосердия и любви к Господу, я уверен, Вы не замедлите написать мне, дабы побудить поднять хлыст на этих торговцев верой. Ибо я не сомневаюсь, Вы поймете мотивы, побудившие меня взять в руки перо.
Слова апостола подтвердят это: «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Фес. 2: 7). Святотатственный союз между безбожными правителями и фальшивыми пророками готовит свое воинство, приближение грандиозных событий побуждает избранных хранить крепость веры, защищать ее любыми средствами.
Гнусный человек, вероотступник, восседает сейчас в храме Божьем и распространяет оттуда ложные доктрины. Так, один из флорентийских Медичи, Джулио, устроился на римском троне, под именем Климент.[9] Как и большинство своих предшественников, он не прекращает надругательств над Христом, прикрываясь именем Его.
Рим копается в собственном пупке и не видит ничего творящегося у него под носом, он не слышит труб, возвещающих о его осаде. Погрязший во грехе, омрачившем его разум, он будет неспособным противостоять тому, кто придаст новый импульс движению и принесет свет Истинной Веры, поставив Церковь на путь реформ.
Поэтому возникает громадное затруднение, герр Томас: кто поднимет меч, который поразит безбожников?
Брат Мартин показал свое истинное лицо, лицо наемника князей, какую презренную роль он играет, хотя так долго это скрывал. Значит, не Лютеру суждено нести Евангелие простому человеку, не тому, кто вышвырнул Карлштадта и кто ежедневно получает дары от сильных мира сего. Цели немецких правителей очевидны. Не вера наполняет их сердца и руководит их помыслами, а жажда наживы. Они присвоили себе славу Всевышнего и преклонение перед ним, превратив их в жалкое идолопоклонничество.
Вот почему я должен попросить Вас твердо стоять на своем и никогда не падать духом. А что касается меня, я позабочусь о том, чтобы и в будущем с этого своего аванпоста передавать Вам все сведения, которые могут быть использованы во славу Божью.
Уверенный, что Господь всегда пребудет с Вами,
Складываю листок и задуваю свечу. Лежа в темноте с открытыми глазами, я вновь переживаю пожар в часовне в Маллербахе.
Мы в Альштедте уже год; Магистр Томас был призван туда городским советом. Каждое воскресенье его проповеди возвышали сердца всех и каждого, и в эти дни мы могли делать все, что заблагорассудится: главным образом, расплачивались с францисканцами Нойдорфа, грязными ростовщиками, душившими крестьян. Мы могли сполна воздать им за все те годы, когда они жирели за счет бедняков.
Вначале мы грабили, затем — две вязанки дров, немного смолы: и их церквушку уже пожирает пламя. Пока мы стояли и смотрели за происходящим, появились два приспешника Цейса, сборщика налогов, предупрежденного монахами. Они тут же ринулись к колодцу, с двумя ведрами у каждого: их хозяин только щелкнул пальцами, и они устремились прямо в адское пламя. Перед тем как вылилась хоть одна капля, мы вышли из тени, черные от копоти, с шестами в руках:
— На вашем месте мы побеспокоились бы о лесе… Здесь больше нечего делать.
Двое против десятерых. Они смотрят на нас. Потом — друг на друга. Бросают ведра и уходят.
Пламя исчезает — я поворачиваюсь в кровати. Из тьмы выплывает поросячье рыло Цейса. Сборщик налогов при дворе курфюрста. Эти пожары так подпалили ему зад, что он призвал народ со всей округи для розыска поджигателей. Молодчина Цейс! Город наводнен вооруженными чужаками? Ничто более надежно не восстановит против тебя его жителей. Достаточно только произнести имя Мюнцера, как со всех сторон сбегутся его ангелы-хранители: сотня горняков с лопатами и кирками, возникающие, как из недр земли, и готовые закопать тебя. Горожанки, желающие тебя кастрировать! Все валится у тебя из рук: как испуганный ребенок, ты цепляешься за материнские юбки и бежишь плакаться к курфюрсту. Представляю себе такую сцену: ты пресмыкаешься и пытаешься объяснить, почему перестал контролировать город, а Фридрих Мудрый выговаривает тебе.
8
Чешские Рудные горы, входившие в наследственные владения Габсбургов.
9
Имеется в виду папа Климент VII.
10
На французском имя пишется Qoélet, отсюда и его сокращение — Q. Это слово происходит от старофранцузского qobélet— всякий, каждый человек. Именно с него и начинается последний абзац Книги Екклесиаста.