— Да пей же ты, пей! Не мучай! — закричала Лариса, вскакивая со стула.
Лицо у нее было белое как бумага. Темные глаза стали еще темней.
— Что ты! Опомнись! — зашептала Алевтина Васильевна, дергая ее за рукав.
Лариса до крови закусила губу и схватилась за стул. Видно было, что она собирает всю свою волю, чтобы прийти в себя. Но голова у нее кружилась. Она оглянулась в разные стороны, отыскивая глазами кровать, наконец увидела ее, сделала два пьяных шага и грохнулась на пол.
— Ну, я пойду, — бормотала Алевтина Васильевна. — Вовсе засиделась. У меня телок не поен, а я тут чаи гоняю…
— Куда вы?! — крикнула Тоня. — Видите, с человеком плохо. Помогите поднять ее… Помогите же!
Тяжелое тело Ларисы уложили на кровать. Тоня расстегнула ей блузку, натерла виски духами; потом стала нащупывать пульс, но Лариса очнулась и отдернула руку.
— Уходи, — еле слышно проговорила она, едва шевеля белыми губами.
— Никак Матвей идет… — растерянно запела Алевтина Васильевна. — Вот, слава тебе господи, вот хорошо-то!..
Дверь отворилась, и вошел Матвей.
— А у нас гостей полна изба, — оказал он весело, бросая на лавку черные рукавицы. — Ты, Алевтина Васильевна, тут чаек попиваешь, не знаешь ничего, а люди говорят, что под самую троицу, слышь, на землю огненный дождь падет. И погорят все люди, и старый и малый, и дыма не останется.
— В прошлом году этак тоже болтали, — ответила Алевтина Васильевна, — а и не было ничего.
— Господь отсрочку дал для покаяния… — улыбался Матвей. — Специально для тебя, наверно…
— Мелет незнамо что, — протянула Алевтина Васильевна и, пока Матвей, отворотившись, вешал телогрейку, выплеснула чай из Тониной кружки в форточку. — И когда ты станешь самостоятельным мужиком?
— Скоро, кума, скоро, — весело откликнулся Матвей и, резко сменив тон, обратился к Ларисе: — Ладно валяться. Собери что-нибудь похлебать.
— Да тише ты! — одернула его Алевтина Васильевна. — Не видишь, она едва дышит.
— А что такое? — Матвей подошел к постели и с недоумением посмотрел на жену. — Что ты?
— Худо чего-то… — словно через силу отвечала Лариса. — Внутри горит все. Возьми там… в печке… борщ там…
Матвей сел на постель.
— Скажи им, пускай уйдут, — прошептала Лариса. — И эта пускай идет.
Но Тоня и так уже стояла возле дверей в пальто и шляпке. «Не надо было мне начинать разговор о производстве, — думала она. — Женщина в положении, а я сразу полезла с замечаниями».
Алевтина Васильевна и Тоня ушли.
— Да ты дрожишь вся, — сказал Матвей. — Может, доктора надо?
— Не надо никакого доктора. Вот так вот посиди со мной, погляди на меня, мне и легче… Ой, батюшки, да ты ведь есть хочешь!..
— Ничего. Лежи.
— Вот и легче. Можно — обниму тебя? Обними и ты. Вот так вот — и совсем хорошо. Слушай, Матвей. Не мучь ты меня больше. Не мучь, пожалуйста. Не ломай мою душу. Ну чем я перед тобой провинилась? Только тем, что люблю без памяти. Да разве за это можно мучить? Это все равно что лежачего бить. Ну скажи, что тебе надо? Чем я плоха тебе? Что в избе худо, так это от твоих молчанок у меня все из рук валится. А я приберусь… Я сейчас встану и приберусь. И занавесочки постираю…
— Что у вас тут стряслось? — спросил Матвей.
— Ой, желанный, вовремя пришел. Ой, батюшки, в дыму я вся, в тумане Гляди за мной, Матвей, гляди, как бы чего плохого не случилось… Постыло мне тут все. Знаешь что: давай уедем. Давай на целину уедем. Туда хорошие люди едут. Может, и нам возле них лучше станет…
— Зачем Тонька приходила?
— Ой, Матвей, Матвей… Отравить я ее надумала.
— Что?!
— Отравить. Да только не могу я злодействовать. Видно, не в то время родилась.
— Да ты что, вовсе ополоумела?
И он оттолкнул ее так, что она ударилась о стену.
— А, жалко? — закричала Лариса. — Тоньку жалко! Жалко, да?
Она вскочила с постели, бросилась к вешалке, сорвала с петли полушубок, накинула платок и, шепча что-то жарко и сбивчиво, хотела в одних чулках выбежать на улицу.
Матвей схватил ее и прижал к себе.
С минуту она, тяжело дыша, смотрела в его лицо.
— Слушай, Лариса, — проговорил Матвей. — Жить я с тобой стану по-хорошему. Только ты Тоньку не тронь. Понятно?
— Вот что я тебе скажу, Матвей, — голос Ларисы звучал твердо и спокойно. — Такой, как ты есть, ты мне не нужен. Да и тебе между двух стульев сидеть неловко. Забирай ее и уезжай отсюда. Чтобы вас обоих и духу не было. А то пропадем все трое…
Глава восемнадцатая
Трудности по сердечной линии
![Дело было в Пенькове Delo20r.jpg](https://litlife.club/books/128376/read/images/Delo20r.jpg)
В Пеньково пришла весна. Быстро обнажались от снега глубоко выезженные, одичавшие за зиму проселки с прошлогодними колеями и хребтинами, с прошлогодним осенним сором. Трактористы со дня на день ждали команды начинать сев. Незаметно для себя Тоня из зоотехника превратилась в агронома, и всем казалось, что в это горячее время так и должно быть. Каждый день она бегала по полям, проверяла землю, и женщины говорили про нее:
— Беспокойная, как осинка.
В один из таких ярких дней на дороге показался эмтээсовский «газик». Водитель свернул к Тоне, и лобовое стекло машины, поймав луч солнца, вспыхнуло, как молния.
Из машины вышел заляпанный по колени, но, как всегда, гладко выбритый Игнатьев.
— Хорошо, а? — спросил он Тоню, вкладывая в это слово и свое к ней доброжелательное отношение, и приветствие, и первые итоги сегодняшней поездки.
— Хорошо, — грустно согласилась Тоня.
— Хорошо, а нос повесила, — усмехнулся Игнатьев. — В чем дело?
Она посмотрела в его блестящие глаза и узнала в них ту потребность душевного общения, которую не раз замечала в себе. Именно сейчас ему можно рассказать самое сокровенное и запутанное, именно сейчас он с полуслова поймет ее правильно и ни в чем плохом не заподозрит, как бы сбивчиво она ни говорила.
— Знаете, товарищ Игнатьев, у нас тут сложилось очень… как бы сказать… трагикомическое положение… — начала она.
— Так-так, — сказал Игнатьев. — Небось с вывозкой удобрений затерло?
— Сегодня заканчиваем. Но дело не в удобрении…
— Сегодня кончаете? Молодцы! А ваши соседи отстают. Спрашиваю председателя: «Что случилось?» — «Да вот, говорит, не поспеваем. Людей не хватает». Стал разбираться. Вижу — беда в другом: низки расценки на вывозку, колхозники уклоняются… Пришлось наводить порядки…
Игнатьев был полон эгоизма счастливого молодого человека, сознающего, что он хороший руководитель, что хорошо освоил сельское хозяйство и что дела в зоне поправляются. Его потребность душевного общения состояла только в том, чтобы заразить своей радостью другого человека. Все это было правильно: он стал лучше руководить, в сельском хозяйстве стал разбираться не хуже агронома, Но с каждым его словом Тоне становилось яснее, что сегодня ни для чего, кроме своей радости, в душе его нет места и именно сегодня он меньше всего способен понять чужую беду.
— Да, я вас слушаю, — спохватился Игнатьев, уловивший ее равнодушный взгляд.
Он достал сигарету, продезинфицировал мундштук огнем спички, закурил и попытался сосредоточиться.
— Я хочу подать заявление, чтобы меня перевели отсюда, — сказала Тоня.
— Куда перевести?
— Все равно куда. В любой колхоз. Трудно здесь.
— Значит — куда полегче? И в такое время, когда решается судьба сельскохозяйственного года? Не ожидал, товарищ Глечикова, от вас, не ожидал. На днях вас в райкоме отмечали — и здравствуйте!
— Бывают такие трудности, что и на время не смотришь.
— Что, Иван Саввич притесняет?
— Нет, с ним можно работать.
— Значит, что-нибудь по сердечной линии?
Тоня промолчала.
— Давайте договоримся так, — сказал Игнатьев, — не будем капризничать, мобилизуемся, проведем посевную, а летом вернемся к вашему вопросу… Думаете, мне легко было? Бывало, сидишь ночами, Вильямса читаешь, Докучаева. А вот преодолел ведь.