Дедушка испугался еще больше.
— Мне уж и терять нечего, — сказал он жалким голосом. — Все здоровье вышло. Такая слабость одолела, прямо беда. Плюнуть и то силы нету… А как куры садятся, так и не вижу ничего…
— Да что ты пятишься? — спросил Иван Саввич, но тут они свернули за угол, и дедушка услышал тихий смех Ларисы.
Хитрость Глечикова удалась полностью. Как только Иван Саввич увидел дочь возле Морозова, он сразу же забыл о своем важном разговоре. Грузными шагами подошел он к крыльцу и, ступив в полосу света, молча остановился. Матвей, не замечая его, все еще проверял, куда запрятано дареное колечко.
— Лариса! — грозно сказал Иван Саввич.
Они отпрянули друг от друга. Лариса стала зачесывать волосы, а Матвей как ни в чем не бывало облокотился о перилину и уставился в темное небо.
— А ну, ступай домой! — приказал Иван Саввич дочери.
— Больно надо! Сейчас кино станут показывать, — возразила она, стрельнув по-птичьи глазами на Матвея.
— Ступай домой, тебе говорят! Чтоб я не видал тебя с ним.
Лариса молчала.
— Ты пойдешь или нет?
— Дай хоть платок путем завязать, — ответила она раздраженно. — Ровно телку гонит…
Она туго повязала платок и, не теряя стройности, сбежала по ступенькам.
Матвей и Иван Саввич некоторое время смотрели ей вслед. И дедушку Глечикова, которому в самую пору было идти в правление, любопытство приковало к месту.
— Ну вот, — сказал Иван Саввич. — А ты к ней не липни!
— А я что? — откликнулся Матвей. — Я ее не держу. Подумаешь, брильянт! Девчат много. Мне все равно за какую держаться.
— Сорняк ты колхозный. Хвощ, — сказал Иван Саввич, несколько растерявшись. — Погоди, найдем на тебя управу.
— А что управу искать? Давайте справку — и до свидания. Чего вы с ней обращаетесь, как при старом режиме?
— Что ты про старый режим знаешь? — спросил Иван Саввич, разыскивая в карманах спички, — Дураки и при новом режиме есть.
— То-то и видно, — ухмыльнулся Матвей.
— Это товарищ председатель не про себя, а про тебя сказали, — разъяснил дедушка, — Это ты дурной в новом-то режиме.
— Я или нет — не знаю, — сказал Матвей. — А секретарь райкома целый час возле трактористов ходит. Интересуется, куда бочка лигроина делась.
— Игнатьев приехал? — встрепенувшись, спросил дедушку Иван Саввич.
— А как же! Приехал. Где-нибудь на поле сейчас.
— Чего же ты мне раньше не сказал?
И Иван Саввич, так и не найдя спичек, быстрыми шагами пошел на поле.
Глава вторая
О том, как трудно увязать квантовую теорию и хулиганство
![Дело было в Пенькове Delo3r.jpg](https://litlife.club/books/128376/read/images/Delo3r.jpg)
Лекция «Сны и сновидения» кончилась, и на улицу повалил народ. После долгого вынужденного молчания люди всласть шумели, разговаривали о насущных делах, сразу, видно, позабыв и про сны и про сновидения.
Лектор Дима Крутиков остановился на крыльце под лампочкой, моргая близорукими глазами. На его добром полном лице отразилось недоумение.
— Царькову не видели? — спросил он Матвея.
— Видал. А что?
— Она хотела меня проводить на ночлег. Я в темноте плохо ориентируюсь.
— Вы у них остановились?
— У них.
— Довести, что ли?
— Пожалуйста.
Дима был парень наивный и доверчивый, и, видимо, поэтому Матвей испытывал к нему непонятную симпатию.
В Обществе по распространению политических и научных знаний каждый срыв лекции считался чрезвычайным происшествием, и Дима уверовал, что без его лекций дела в колхозах шли бы гораздо хуже. Говорить на публике он любил, вдохновлялся, вздымал к потолку руки и любовался собой так, что хоть зеркало перед ним ставь. Девчата с любопытством разглядывали его румяное, гладкое лицо, широкий, как баян, портфель, галстук с маленьким узелком, и все сходились на том, что когда он женится — жена в два счета обернет его вокруг пальца. А старухи, глядя на него, думали, что отец у него, наверное, непьющий, самостоятельный: выучил сына и теперь вот сыну можно не работать, а читать лекции.
— А Царькова неплохая девушка, правда? — спросил Дима, — Очень неплохая?
— Ничего, — ответил Матвей. — Только рот большой,
— Очень неплохая. Что?
— Рот, говорю, большой. Щей не напасешься.
— Ну что вы! А Иван Саввич тоже неплохой человек. Правда?
— Он не человек, а председатель колхоза. Чего уж тут говорить.
— И Мария Федоровна — неплохая женщина. Правда, относится она ко мне как-то… слишком официально.
— Вы сами виноваты. Почем она знает, что вы такой, когда вы у ней только картошку за столом уничтожаете? Рассказали бы ей что-нибудь научное — про сновидения или там про температуру солнца, — она бы к вам и поворотилась. Она образованных уважает.
— Вы думаете?
— А как же! Девчата и те удивляются, как это вы таблички запоминаете. Без бумажки диктуете наизусть. Говорят, что цифры у вас на ладошке записаны…
— Ну что вы! Просто у меня память на интересные цифры, — скромно улыбнулся Дима, — Я еще три темы подготовил. Одна про кукурузу, потом моральная тема: «Человек — это звучит гордо», и еще одна про меченые атомы. Тоже неплохая тема.
— Ну вот. В ужин бы и рассказали. Как следует. С табличками, — И Лариса послушала бы, и Иван Саввич.
— Меня неплохо слушают, верно? Следующий раз приходите, я про меченые атомы буду читать. Сложная все-таки тема. Там квантовая теория, а по методике требуется каждую лекцию увязывать с фактами из местной жизни. Моральную тему, конечно, легко увязать. Вот у вас хулиган тут есть — никому не дает проходу… У меня фамилия его записана… Так вот его, например, уместно увязать с тезисом о пережитках…
— Его с чем попало увязывают, — заметил Матвей неопределенно.
За таким разговором они дошли до избы Ивана Саввича. Узнав, что хозяин еще не вернулся, Матвей вслед за Димой вошел в горницу.
Мать Ларисы готовила любимое блюдо Димы — картошку, заправленную яйцами. В честь городского гостя она надела свежий платок и новую кофту. Обыкновенно хозяева ужинали на кухне, но на этот раз, также в честь Димы, стол был накрыт в чистой горенке, до того заставленной мебелью и цветами, что даже фикусу было тесно: листья его с одного бока упирались в швейную машину, а с другого — в стоящий на круглом столике патефон. Тут же, в горенке, белела приготовленная для Димы постель— высокая, с мягкими перинами и с подушками в ситцевых наволочках. Возле постели была прибита картина, писанная по клеенке масляными красками. На картине был нарисован пруд, а на берегу лежала длинная голая женщина желтого цвета.
Дима поздоровался и спросил, где Лариса.
Оказалось, что она в соседней комнате готовит какие-то материалы к комсомольскому бюро. Дима снял пиджак, галстук, вынул из портфеля металлические складные плечики, резиновую надувную подушечку, крем для бритья, разложил все это на подоконнике и пошел умываться. Пока он мылся — по-кошачьи, одной рукой, стараясь не брызгать на пол, — Мария Федоровна стояла возле него со свежим холщовым утиральником.
— Умаялись? — сказала она. — У нас ведь такой народ: что ни говори — все одно не слушают.
— Нет, почему же, — возразил Дима, немного обидевшись, — меня слушали… Вам незаметно, Мария Федоровна, как растут культурные запросы, а мне, свежему человеку, очень видно…
— Что-то не видать культуры-то.
— Ну как же! Вот вам пример: на первое января сорокового года у нас было шестьдесят три тысячи двести сельских клубов, а на ту же дату этого года стало восемьдесят тысяч пятьсот.
— Гляди, как много! — сказала Мария Федоровна. — У вас мыло в ушах.
— Рост — на двадцать семь и три десятых процента, — продолжал Дима, искоса поглядывая на Матвея.
— Вот-вот. Давай в том же духе, — одобрил Матвей и вышел на улицу.
То ли от своей учености, то ли от природной наивности, Дима совсем не понимал шуток и всегда удивлялся, чему смеются вокруг него люди. Еще в ту пору, когда он учился в педтехникуме… впрочем, пожалуй, достаточно уделять внимания этому городскому персонажу — колхозных писателей и так упрекают, что они отвлекаются на посторонние темы, описывают городских людей и даже сочиняют про них рассказы. Обратимся лучше к Матвею. Матвей вышел на крыльцо. На дворе стояла такая темень, что не было видно даже неба. Будто пропало куда-то Пеньково и во всем мире остался только Матвей, да темная ночь, да строгая тишина — такая тишина, что кашлянуть совестно.