- Ах! боже мой! извините меня!-воскликнул Владимир Сергеич,- но как вы изменились с тех пор...
- Да, я постарел,- возразил Петр Алексеич и провел по лицу рукою, на которой не было перчатки,- а вот вы не изменились.
Веретьев не столько постарел, сколько осунулся и опустился. Мелкие, тонкие морщины покрыли его лицо, и когда он говорил, его губы и щеки слегка подергивало. По всему заметно было, что сильно пожил человек.
- Где вы все это время пропадали, что вас не было видно?- спросил его Владимир Сергеич.
- Скитался кой-где. А вы все в Петербурге находились?
- Большей частью в Петербурге.
- Женаты?
- Женат.
И Владимир Сергеич принял несколько строгий вид, как бы желая сказать Веретьеву: "Ты, братец, не вздумай просит)" меня, чтобы я представил тебя моей жене".
Веретьев, казалось, понял его. Равнодушная усмешка чуть тронула его губы.
- А что ваша сестрица? - спросил Владимир Сергеич.- Где она?
- Не могу вам сказать наверное. Должно быть, в Москве. Я давно от нее писем не получал.
- Супруг ее жив?
- Жив.
- А сам господин Ипатов?
- Не знаю; вероятно, тоже жив, а может, и умер.
- А тот господин, как бишь его, Бодряков, что ли?
- Тот-то, кого вы в секунданты себе просили, помните, когда вы так струсили? А черт его знает!
Владимир Сергеич помолчал с важностью на лице.
- Я всегда с удовольствием вспоминал те вечера,- продолжал он,- когда я имел случай (он чуть было не сказал: честь) познакомиться с вашей сестрицей и с вами. Она очень любезная особа. Что, вы все так же приятно поете?
- Нет, голос пропал... Да, хорошее тогда было время!
- Я еще раз посетил потом Ипатовку,- прибавил Владимир Сергеич, приподняв печально брови,- ведь так, кажется, звали ту деревню,-в самый день одного страшного события...
-Да, да, это ужасно, это ужасно,-торопливо перебил его Веретьев.- Да, да. А помните, как вы чуть было не подрались с моим теперешним зятем?
- Гм! помню! - возразил с расстановкой Владимир Сергеич.-Впрочем, я должен вам признаться, столько времени с тех пор прошло, мне иногда все это представляется как сон какой-то...
- Как сон,- повторил Веретьев, и его бледные щеки покраснели,- как сон... нет, это не был сон, по крайней мере для меня. Это было время молодости, веселости и счастья, время бесконечных надежд и сил неодолимых, и если это был сон, так сон прекрасный. А вот что мы теперь с вами постарели, поглупели, да усы красим, да шляемся по Невскому, да ни на что не стали-годны, как разбитые клячи, повыдохлись, повытерлись, не то важничаем и ломаемся, не то бьем баклуши, да, чего доброго, горе вином запиваем,- вот это скорее сон, и сон самый безобразный. Жизнь прожита, и даром, нелепо, пошло прожита - вот что горько! Вот это бы стряхнуть как сон, вот от этого бы очнуться... И потом везде, всюду одно ужасное воспоминание, один призрак... А впрочем, прощайте.
Веретьев быстро удалился, но, поравнявшись с дверьми одной из главных кондитерских Невского проспекта, остановился, вошел в нее и, выпив у буфета рюмку померанцевой водки, отправился через биллиардную, всю туманную и тусклую от табачного дыма, в заднюю комнату. Там он нашел несколько знакомых, прежних товарищей: Петю Лазурина, Костю Ковров-ского, князя Сердюкова и еще двух господ, которых звали просто Васюком и Филатом. Все они были люди уже не молодые, хотя и холостые; у иных волосы повылезли, а у других седина пробилась, лица их покрылись морщинами, подбородки сдвоились словом,- господа эти все уже давно, как говорится, перешли период растения. Все они, однако, продолжали считать Вереть-ева человеком необыкновенным, предназначенным удивить вселенную, и он только потому и был умнее их, что сам очень хорошо сознавал свою совершенную и коренную бесполезность. И вне его кружка находились люди, которые думали о нем, что, не погуби он себя, из него черт знает что бы вышло... Эти люди ошибались: из Веретьевых никогда ничего не выходит.
Приятели Петра Алексеича встретили его с обычными приветствиями. Он сначала озадачил их своим мрачным видом и желчными речами, но вскоре успокоился, развеселился, и дело пошло своим обычным порядком.
А Владимир Сергеич, как только ушел от него Веретьев, нахмурился и выпрямил стан. Неожиданная выходка Петра Алексеича чрезвычайно озадачила, даже оскорбила его.
"Поглупели, вино пьем, усы красим... parlez pour vous, mon cher"1, сказал он наконец почти вслух и, фыркнув раза два от прилива невольного негодования, собрался было продолжать свою прогулку.
- Кто это с вами говорил? - раздался громкий и самоуверенный голос за его спиною.
Владимир Сергеич обернулся и увидел одного из своих хороших знакомых, некоего г. Помпонского. Этот г. Помпонский, человек высокого роста и толстый, занимал довольно важное место и ни разу с самой ранней юности не усомнился в себе.
- Так, чудак какой-то,- проговорил Владимир Сергеич, взявши г. Помпонского под руку.
- Помилуйте, Владимир Сергеич, разве позволительно порядочному человеку разговаривать на улице с индивидуем, у которого на голове фуражка? Это неприлично! Я удивляюсь! Где вы могли познакомиться с таким субъектом?
- В деревне.
- В деревне... С деревенскими соседями в городе не кланяются... се n'est pas comme il taut 2. Джентльмен должен всегда держать себя джентльменом, если хочет, чтобы...
- Вот моя жена,- поспешил перебить его Владимир Сергеич.- Пойдемте к ней.
И оба джентльмена направились к низенькой щегольской каретке, из окна которой выглядывало бледное, усталое и раздражительно-надменное личико женщины еще молодой, но уже отцветшей.
Из-за нее виднелась другая дама, тоже словно рассерженная, ее мать. Владимир Сергеич отворил дверцы кареты, предложил жене руку. Помпонский пошел с его тещей, и обе четы отправились по Невскому в сопровождении невысокого черноволосого лакея в гороховых штиблетах и с большой кокардой на шляпе.
1854
1 Отнесите это на свои счет, мой дорогой {франц.}. Это -неприлично (франц.}.