– В каком смысле? – Ей уже полностью удалось околдовать меня.
Изабель поставила на стол бокал с вином и откинулась на диване, положив ладони под голову.
– Чего желал Дервиш? – спросила она.
– Какой?
– В сказке.
– Я ведь уже говорил: завладеть волшебной лампой.
– Правильно. Но зачем?
– М-м-м… Чтобы распологать возможностью повелевать джином.
– А это зачем?
– Чтобы добиться богатства и могущества.
– Но если богатство и могущество уже есть, что случается с лампой?
– Не знаю, – пробормотал я. – В сказке об этом ничего не сказано.
Однако она моих слов будто и не расслышала.
– И, самое главное, что случается с джином? Ведь джин не является рабом человека, он – раб лампы. И выполняет желания человека лишь постольку, поскольку тот – обладатель лампы. Реши эту интеллектуальную задачку, Мишель, и от тебя больше ничего не потребуется.
Я заметил, что Изабель изящно и непринужденно перешла на ты. Но совершенно не понял, каким образом оказался рядом с ней. Я поцеловал ее в шею, и она вздрогнула.
– Мы совершенно позабыли о главном персонаже, – прошептала она, и я вновь поцеловал ее в шею. Мне больше не хотелось говорить, я тяжело дышал. – Как его зовут? – произнесла она и сама же ответила: – Аладдин. Что сделал Аладдин? Убил Дервиша.
Я уже расстегивал верхние пуговицы на платье и целовал ее грудь. Она обхватила меня обеими руками.
– Иди сюда, мой Аладдин…
Больше ничего не удалось из нее вытащить, да я и не пытался. На прощанье Изабель подарила мне довольно увесистый бумажный сверток. Спустившись в холл, я присел в одно из кожаных кресел и развернул его. Это была книга "Лучшие сказки из "Тысячи и одной ночи". И среди них, естественно, "Аладдин и волшебная лампа". Издание было роскошное. Я полистал страницы. Неожиданно в ней оказалась еще одна тоненькая книжечка, на сей раз – только "Аладдин и волшебная лампа". Я бросил обе книжки в портфель, чтобы у пистолета была возможность заняться самообразованием.
В соседнем магазине я купил пакет с куриными ножками и бутылку "Метаксы" на вечер. А когда выходил на улицу, чуть было не столкнулся с фрау Сосланд. Она не спеша прогуливалась вдоль улицы, ведя на поводке свое коротконогое чудовище. Я резко развернулся, спрятавшись за собственную спину, и принялся разглядывать дамские велосипеды, выставленные в витрине.
Как мне все это осточертело! Может, действительно, перевоплотиться в Аладдина и шлепнуть Амарандова независимо от того, виновен он в преследовании антикварщиков или нет? Или же Дервиш – плод болезненного воображения мадам Демонжо? А если и плод? Все равно шлепнуть, коль ей этого так уж хочется! Не отказывать же в подобной мелочи любовнице-француженке.
Заезжать за Бобо я не стал. Я просто позвонил ему, и мы договорились встретиться возле "паровоза" на Главном вокзале. Он объяснил, что в помещении вокзала стоит такой старинный паровоз. Но когда я подъехал к привокзальной площади, он тут же вырос подле машины.
– Попался? – сказал он.
– Чего же это я попался?
– Ну так…
– Залезай, – предложил я. – А то в девять тебе уже нужно быть в постели.
– Верно.
Он принялся сосредоточенно изучать дорогу. Настолько сосредоточенно, что я даже усомнился в факте его постоянного проживания в Берлине. Человек, который постоянно живет в городе, не станет так таращить на улицу глаза. Я поспешил поделиться с ним своими наблюдениями.
– Вовсе я не таращусь! – обиделся он. – Просто я сосредоточился на лобовом стекле. Одно небольшое упражнение из разработанной мной системы.
– Может быть, ты хотя бы из вежливости сосредоточишься и на водителе? Мы ведь с тобой сто лет не виделись.
– Сейчас. Сначала сосредоточусь на стекле, а потом и на водителе.
– И на том спасибо.
Я немного подождал, когда, наконец, с упражнением будет покончено, и принялся рассуждать вслух о том, какие замечательные времена канули в Лету. Какие у нас были замечательные друзья! А сейчас они разбрелись по всему свету: кто в Израиле, кто в Америке, кто в Австралии, кто в Канаде, а он, Бобо, здесь – в Германии. Все же время – очень подлая и беспощадная штука.
Бобо со мной готов был согласиться, только время не желал давать в обиду. Нужно учиться не бояться времени. Ведь если вдуматься, трудно найти более безобидную вещь.
Беседуя подобным образом, мы добрались до Паризю штрассе.
– Вот здесь я и живу, – воскликнул я, отпирая дверь.
Я увидел, что Малышка и Тролль в коридоре учинили игру в чехарду. При этом они бесцеремонно топтались по Саймону, который, естественно, и ухом не вел.
– Привет, – проговорил Бобо.
Вначале я подумал, что он обращается к Саймону. Тем более, что тот посмотрел в нашу сторону и приподнял морду. Но Бобо сперва протянул руку Троллю и представился, а затем галантно поцеловал руку Малышке. Я оторопел.
– Здорово! – воскликнул Бобо. – Ты, оказывается, движешься в том же направлении, что и я. И даже в каком-то смысле добился более любопытных результатов.
– Что ты имеешь в виду? – не понял я.
– Опыты с разделением сознания. Я тоже экспериментирую в этой области: так сказать, с раздвоением личности и перемещением духа в пространстве. Но личность моя разделяется лишь на духовное и телесное. У тебя же все куда более сложно. Малышка и Тролль – это ты. Но ты делегируешь им только часть своего сознания, поютому в состоянии при этом бодрствовать и даже общаться с самим собой.
– Да? – В какой-то мере я был польщен. – Никогда не задумывался над этим с научной точки зрения.
– Но как ты этого достиг?
– Не знаю. Просто одно время по вечерам я входил в состояние релаксации. Тогда и вызвал Малышку к жизни. А Тролль появился сам. Поначалу они возникали только в эти минуты, а потом остались навсегда.
– Наверное, требовалось испытать какое-то особо сильное чувство, чтобы подобное получилось.
– Ты прав, – согласился я, – одиночество – довольно сильная вещь.
Мы прошли в комнату. Я выставил на стол бутылку "Метаксы" и отправился на кухню тушить куриные ножки. Компанию мне составлял лишь Саймон, привлеченный приятным запахом. Накануне я купил помидоров, огурцов, картошки и лука. Я пожарил картошку, нарезал салат и начал переносить еду в комнату.
Троица в это время о чем-то оживленно беседовала.
– Я думал, что мы с тобой посидим, вспомним молодость, – не без обиды заметил я. – А ты общаешься только с моими фантомами.
– Чудило! – возразил Бобо. – Ведь они – это ты. И, общаясь с ними, тем самым я общаюсь с тобой.
– Не-е-ет, – Тролль отрицательно покачал указательным пальцем. – Он – это он, а мы – это мы.
– Вы – это он, как тут ни крути.
– Мы мыслим, значит, мы существуем.
– Это он мыслит.
– Но он меня любит! – воскликнула Малышка. Потом осеклась:
– Вернее, утверждает, что любит. Значит, он любит самого себя?
– Если его больше некому любить, ему приходится это делать самому.
– Это означает, что если его, наконец, кто-то полюбит, то я исчезну?
– Очень может быть.
– А я? – поинтересовался Тролль.
– Не знаю. Все зависит от того, какую функцию ты выполняешь.
– Очень подлую функцию, – вмешался я в разговор.
– И это в благодарность за все, что я для тебя сделал? – запротестовал Тролль. – Я же твой лучший друг.
Тут Малышка заплакала.
– Успокойся. – Я погладил ее по голове. – Ты исчезнешь только в том случае, если я встречу тебя в жизни. Но это ведь было бы здорово! Ты же не отказалась бы обрести плоть и кровь?
Она обхватила меня руками и уткнулась лицом в плечо.
– Ну вот, расстроил моих фантомов, – с укоризной бросил я Бобо. – Как ты вообще их обнаружил?
– Обижаешь, – Бобо любовно пнул Тролля кулаком в бок. – Я, конечно, еще не имею собственных филиалов сознания, но чужие-то обнаружить – что может быть проще для человека, развившего в себе определенные качества.
Мы выпили по рюмочке и принялись есть. Потом начали делиться сведениями о бывших друзьях. Кто где и как сейчас преуспевает. Малышка не слезала с моих колен, все сильнее прижимаясь и временами вздрагивая.