— Нету их, Аер! — вновь горестно вздохнул Александр, ласково кладя ладонь между ушей своего доброго коня.
Под копытами твердо хрустел снег, белым покрывалом застилающий ледяную поверхность Чудского озера.
ДЕТЬ
Хороший год получился для Александры Брячи-славны. Лучшего трудно было и желать. С Новгородом поругались, в Переяславле жили. Зима прошла упоительная. В прошлую зиму она только что Васю родила, и на Крещение не кидалась в прорубь, а теперь как раз закончила кормить грудью и вновь вместе со всеми испытала это несравненное счастье — войти в ледяную горячую воду, в огромный крест, выбитый во льду. В детстве и юности, живя при отце в Полоцке, она в Двине в крещенскую ердань погружалась, а теперь вот на Кле-щине озере сподобилась. И вновь будто заново родилась. И с Александром новая любовь началась, будто они впервые в жизни повстречались и поженились. Василий рос, слава Богу, здоровым и крепким, будто гриб боровик на солнечной полянке, забот не доставлял.
Потом все же снова в Новгород вернулись, и Александр ходил прогонять немца. Теперь, после невского одоленья, она о нем уже не так беспокоилась — почему-то поселилась в ней уверенность, что с кем бы ни довелось воевать мужу, он всегда одолеет и живым из полков возвратится.
А летом, после того как он изгнал ненавистных римлян с православных земель, они вновь на Клещино озеро переехали. И так счастливо получилось, что до самой зимы вместе там прожили. Она вновь отяжелела во чреве, и это было хорошо. У нас на Руси любят, чтобы княгиня непрестанно князю из своих недр ребятишек на свет Божий метала. В летние и осенние месяцы Александра легко тяжелела, совсем почти не замечала, любила много гулять, по грибы и ягоды каждое утро хаживала, покуда князь на ловы отправлялся. Потом начались небывало затяжные дожди, лилось и лилось с неба сентябрь, октябрь, ноябрь. И она каждое утро молила Бога, чтоб не прекращалось это, чтоб как можно дольше не уходил милый Леско на войну.
А потом у нее началась водянка, и она испугалась — не расплата ли это за то, что она Господа ежедневно заставляла дожди лить? С конца ноября пошли у нее повсюду отеки, лицо опухало так, что она старалась прятаться от мужа, боялась — разлюбит. Ноги тоже опухали, ходить стало трудно. А потом еще в спине зуды появились, да такие нестерпимые, что она то и дело плакала, а от слез пуще прежнего опухала лицом. Теперь стала подумывать о том, что пускай уж он идет бить немца, покуда она такая стала никудышная. Повитуха Алена советовала купаться в ячменном отваре, оно и впрямь снимало зуды, но ненадолго. Целебные отвары из зверобоя, льняного семени, хмельных шишек и березовых почек почти не помогали, а вот свежий сок кабаки, которую тут, в Переяславле, называли тыквой, оказался более полезным. Потом еще кто-то посоветовал отвар из брусничных листьев, тоже неплохо способствовало, стали спадать отеки, можно было не прятаться от супруга.
С началом рождественского поста ее еще и тошнить стало, пришлось вовсе от рыбы отказаться, одной только овощной пищей заправлять себя, да и той почти не ела, святым духом питалась. Александр ее ругал, а она ничего не могла поделать — не хотелось. А потом, когда милый Леско после Рождества Христова наконец собрался в полки, после расставания с ним, Александре суждено было пережить страшный день. В то самое утро, когда назначили выступление войск, у нее начались тягостные боли внизу живота. Она крепилась и ничего никому не сказывала, молитвой ограждая себя от несчастья. Прощаясь со своим ненаглядным, еле сдерживалась, чтобы не признаться ему, как ей плохо. Только сказала:
— Сашенька! Возвращайся скорее! Я никогда и ни в чем тебе больше не буду перечить, спорить с тобой не буду, как иногда бывало. Дура я у тебя, прости меня! Свет мой светлый, возвращайся быстрее, а если не застанешь меня в живых, не забывай обо мне. Другую
все равно возьми в жены, а меня все равно не забывай.
Он рассердился на нее за такие слова и, осенив крестом, молвил:
— Благословляю тебя, жена моя глупая, чтобы остаться живой и родить мне ребеночка к моему победному возвращению.
Она припала губами к его благословенной руке, я слезы дождем брызнули из глаз ее. Так и простились. А как только ушли полки наши, так у нее боли на дне живота усилились. Пришлось жаловаться повитухе, а та сразу как закричала:
— Сразу надо такое молвить! Утратим дитя! Скорее дивосильного корня! Дивосильного!
И это слово «дивосильныи» вдруг отчего-то вселило в Саночку надежду на то, что она не умрет и что, быть может, даже доносит ребеночка. Правда, оказалось, что дивосил есть не что иное, как обыкновенная умань, или кровяк, как еще называли это растение у них в Полоцке. Из отвара корней дивосила у Алены было заготовлено снадобье, по вкусу противное, но делать нечего — пришлось хлебать его, давясь и ругаясь. Потом Алена ей давала еще ягод калины с медом, сердито приговаривая:
— Ешь! Ешь! Оно не лезет, а ты все ж дак ешь, глотай, глотай, голубка, аще не хочешь породить недоноска.
И она ела, глотала и молилась перед иконами, в особенности перед образом Богородицы, которым свекор благословил их брак в Торопце. И еще перед неугасимой лампадой, на которой горел тот самый огонек, подаренный ей Александром перед свадьбой, огонек, зажженный в граде Иерусалиме от Господнего Благодатного Огня. И ей становилось лучше, боли начинали стихать.
А потом приехали Кириллы. Сразу двое. Епископ Ростовский и епископ Холмский, который теперь, после разгрома Киева, временно считался вместо митрополита всея Руси, а может быть, и навсегда им станет. О нем шла добрая слава повсюду. И вот они оба явились в Переяславль, чтобы благословить Александра на поход против немцев, но совсем немного не успели. Вскоре отправились его догонять, но перед тем сослужили молебен о здравии рабы Божьей княгини Александры Брячиславны и об ее чадах — утробном и внешнем.
— А где же мой внешный! — сразу после отъезда Кириллов кинулась она к Васе, которому все последнее время так мало ласки уделялось. А он страдал, обижался, видя, что родителям не до него. — Вот он, мой бабёныш дорогой! — схватила она сына, крепко прижимая к себе, вспоминая все его смешные прозвища. Бабёнышем звал его Александр за то, что Вася больше к матери льнул и даже как-то слегка побаивался сурового и высокого отца. Бывало, если они оба подойдут к нему с разных сторон, протягивая руки, чтобы взять, он ни за что к отцу на руки не пойдет — непременно к мамочке.
— Дверобой ты мой милый! — вспомнила Саночка другое прозвище, полученное Васей от отца за постоянное и непреоборимое увлечение всюду хлопать дверями.
Теперь, видя, что о нем вспомнили, Вася был наверху блаженства. Благодарность переполняла его настолько, что казалось, он готов заговорить. До сих пор в его обиходе использовалось только три слова — «атат», что значило «отец», «амам» — «мама» и «деть», означавшее самые разные понятия.
— Деть, — произносил он удовлетворенно, когда все было ему по нраву. — Деть! — восклицал он обиженно, прежде чем заплакать от чего-либо. — Деть! — приказывал он, чтобы его взяли на руки или присели с ним рядом. — Деть? — спрашивал он, не понимая, чего от него хотят. — Де-е-еть, — приговаривал он, гладя мамины красивые, длинные волосы, помогая ей расчесывать их.
— Вот откуда есть пошло сие слово «дети», — сказал однажды Александр. — Какой-то древний ребенок, видать, тоже на все и про все «деть» глаголил.
Вспоминая все это и прижимая теперь сына к себе всем сердцем, Брячиславна чувствовала, как все в ней успокаивается, боли стихают, медленно отползает прочь тревога.
— Ну что ты там, светлейшая? — робко войдя в покои княгини, спросила повитуха.
— Слава Богу, Аленушка, легче мне. Ступай. Будь неподалеку, — ответила Александра; боясь даже и думать, от чего именно наступило облегчение — от диво-сильного отвара, от ягод калины с медом, от чудотворного огонька лампады, от молитв двух Кириллов или оттого, что прижала к себе Васю. — Внешный ты мой внешный! Неедь ты моя любимая! — вспомнила она еще одно смешное прозвание Васи, которое сама же и придумала здесь, в Переяславле, к полному восторгу Александра. Василий оказался не большим охотником до еды, ел всегда плохо, мог одной репой питаться. Хотя нет — блины любил, пирожки, хлеб всякий. А другое, что ему ни дай, — молочное, сырное, мясное, плодовое — морщится, отворачивается да знай твердит недовольно: «Деть! Деть!» Вот она и воскликнула однажды в сердцах: