Ночью его одолевали тревожные сны, однажды он проснулся и увидел, как князь Александр стоит под божницею и тихо молится. Мишка тотчас снова уснул, а утром проснулся оттого, что из-под него стало что-то приподниматься, скидывая его. Он вскочил и увидел левую руку своего подопечного, которую тот выпростал из-под мальчика и теперь недоуменно разглядывал. В окошках рассветало, и Мишка теперь уже отчетливо видел, что раненый кметь открыл свои очи и в самом деле разглядывает руку. Лицо его было по-прежнему смертельно бледным, под глазами черно, но сами глаза светились жизнью. Мишка, соскочив с кровати, стоял на полу и с ужасом наблюдал за ожившим мертвецом. Вдруг тот перевел свой взор с собственной руки на Мишку и тихо спросил:
— Ты кто?
— Я? Мишка.
— Понятно. Иди ко мне. Дай я тебя понюхаю.
С ТОГО СВЕТА
А он мне говорит брезгливо:
— Вот еще! Цего это меня нюхать!
А мне, братцы, и самому было невдомек — почему так сильно, так невыносимо захотелось припасть носом к его головешке и вдохнуть в себя теплый травяной запах детских волос. И сил у меня не оставалось, чтобы ему найти объяснение.
— А я говорю — иди! — только и смог я приказать.
Тут мальчик послушался, нехотя приблизился,
подсунулся ко мне, а я левой рукой привлек его к себе, вдохнул что было мочи, и все существо мое наполнилось запахом детства. И впервые за много времени стало сладостно и хорошо. Да так, что я вновь начал проваливаться в глубокий сон.
И виделось мне, как я снова дерусь с ненавистными немцами, охаживаю их своим топором, что только кровь во все стороны брызжет. А потом и они стали доставать меня копьями да пробойниками — грудь с правой стороны пробили, плечо ранили, левый бок прободали, спину исколошматили, шлем на голове раскроили, а потом тяжеленным молотом по животу попали. А главное — Коринфушка, с которым я не расставался с самого того дня, как мы свеев на Неве одолели, пал подо мною свывороченными наружу кишками, и я вкупе с ним в кровавом снегу очутился…
На сей раз я очнулся от болей, раздиравших все мое тело. Господи Боже! Никогда еще судьба так не нанизывала меня на свои вертелы. Мне было жарко, будто меня поджаривали на добром костре, и раны мои не просто болели, а кричали. Грудь с правой стороны — будто крыса грызла, плечо — будто туда расплавленную медь влили, в левом боку — словно раки впились, а в спине мне мерещилось шевеление, будто там уже черви поселились. Голова трещала, живот тяжело наливался озером боли. Тут я воистину пожалел о том, что не остался на том свете, а потащился назад на этот.
Открыв глаза, полные шипящих искр, я увидел мальчика, который вытаращенно смотрел на меня — видать, я испугал его своим стоном и скрежетом. И пришлось заговорить с ним.
— Как звать-то тебя?
— Цудной ты, отрок! — ответил он сердито. — Сам спрашивал, а сам опять спрашиваешь. Мишка же я!
— Мишка-то — сие я помню. А полностью как?
— А угадай.
— Полагаю, ты Михаил, аки наш славный витязь Миша Дюжий.
— Нет.
— Тогда, стало быть, Мечеслав?
— И не Мечеслав никакой.
— Ну, тогда у меня сил больше нет угадывать.
— Эх ты! Ратмишка я. А по-взрослому — Ратмир.
— Неужто Ратмир! — Меня, словно ледяной водою, так и обдало с головы до ног этим именем. — А знаешь ли ты, что у меня друг был… — Хотел было я поведать ему о незабвенном Ратмире, но не мог больше говорить. Недолгий разговор с малышом ненадолго отвлек меня от болей, но тут уж они накатили на меня с удвоенной силой, и я не выдержал — скрипнул зубищами и застонал.
— Что же ты? Умираешь? — полюбопытствовал мой собеседник.
— А что еще делать, браток? Умираю, как видишь, — сквозь огнедышащую боль прохрипел я, и пузырь липкой слюны вскипел на губах у меня. Разум мой вновь начал мутиться, все вокруг превратилось в огонь и кровь, и я почему-то все кричал, но не
голосом, а внутри себя и самому себе: «Ратмир! Ратмишка! Не бросай меня, Мишка-Ратмишка!» — будто это имя мальчика было спасительным крючочком, за который я цеплялся, чтобы не ускользнуть из зыбких рук жизни в цепкие лапы смерти. Иногда я слышал разговоры — ангел-хранитель давал мне знаки о том, что я еще не умер и что обо мне пекутся люди. «Не помирае?» — промолвил чей-то женский голос. «Жив родимец», — отвечал мужской. «Стало быть, лецить надо, — вновь говорила женщина, по природе
псковского выговора, смешно цокая. — Зразумей, не задеты жизненны жилы. Придется вороцать, бедного. Надо раны обиходить».
Доселе, сгорая от боли, пожиравшей всего меня, я и вообразить не мог, какие муки ждали еще впереди, когда они взялись меня ворочать да развязывать, да в каждой моей ране ковыряться, прочищая и чем-то смазывая, а затем вновь обвязывая. «Оставьте меня! Дайте же мне спокойно умереть!» — так и хотелось мне кричать им, но вместо слов одни только звериные стоны исторгались из моей утробы. Потом я не удержался и полетел куда-то глубоко-глубоко, куда, знаю точно, падал уже несколько раз до этого. И, падая, я все хватался руками за растущие по бокам пропасти сучья и травинки: «Мишка-Ратмишка! Не бросай меня!» А потом летел вверх и вбок, и снова вниз, и опять вверх… И у каких-то ворот, где то ли шла торговля, то ли собиралось вече, то ли намечалась свадьба, мне вдруг повстречался брат Пельгусия, муж моей Февро-нии, который некогда лаял, а потом принял православное имя и погиб в славном Невском сражении как истинный христианин. «Опять тебя, собаку, сюда тащит! А ну пошел отсюда!» — злобно пролаял он мне прямо в лицо, и я хотел было двинуть ему кулаком по роже, а меня назад потащило, да так, что внутри замутилось. Даже не успел ему сказать, что он сам собака. И снова я летел — то вверх, то вниз, то в бок, то кувырком… И снова возвращался туда, куда мне менее всего хотелось вернуться, — в боль!
Очнувшись в очередной раз, я мечтал увидеть мальчика, но теперь надо мной склонялось взрослое мужское лицо, довольно приятное.
— Ну? — спросило оно. — Живой ты аи нет?
— Живой, — ответил я, но не услышал своего голоса. Видать, только губами пошевелил.
— А коли живой, говори, кто ты есть на белом свете?
— Я — Савва. По прозвищу Топор, — вновь еле слышно ответил я.
— О-о-о, видать, и впрямь — живой! — засмеялся добрый человек.
— А ты кто? — спросил тогда я.
— А я — здешний хозяин дома. И звать меня — Владимир Гуща. А придется мне, Савва Топор, уновь тебя терзать и вороцать, поелику ты от всяких ненадобностей поизбавился и следует тебя омыть, а заодно и раны твои наново перевязать и удобрить.
— Не надо… — жалобно пробормотал я, но тщетно. Вновь меня подвергли пытке, и опять я летал туда-сюда от дикой боли, взывая к Ратмишке, будто к своему ангелу-хранителю. Но только с Пельгусиным братом на сей раз мне уже не довелось встретиться у тех странных ворот, и никто не лаял на меня, а значит, теперь уж я до самого того света не достиг в своем полете.
Открыв глаза, увидел своего мальчишку и обрадовался так, будто Александра Ярославича встретил.
— А-а-а, Ратмир… Как поживаешь, Ратмир?
— Я-то — хорошо. А ты-то?
— И не спрашивай. А скажи, Ратмир, что ты умеешь?
— А что хошь умею. Хошь, могу конем иготать. — И он тоненько заиготал, подражая конскому ржанью. — Похоже?
— Очень. Ты, наверное, коней любишь?
— Коней-то? Люблю, а что ж.
— А какие есть кони, ведаешь?
— А как же! Цорные, белые, фряжьи, грецески, еще есть немецкий конь, а еще — мисюрьский…
— Какой-какой? Мисюрьский? Сроду я про таких не слыхивал. Да точно ли есть такой, Ратмир Владимирович?
— Откуда я тебе Владимирович! Я вовсе не Владимирович, а Глебович.
— Разве? А что ж Владимир Гуща — не отец тебе?
— Какой же он отец? Он — дядя.