Ей стало легче, но ненадолго. Снова, как только села и попыталась продолжить вышивку, полезли изо всех щелей колючие мысли, и хуже всего стало, когда она вдруг отчетливо осознала, что так будет всегда, ибо если и разобьют нынче свеев, то не сегодня-завтра иной лютый враг придет на Русь, а Александру только успевай из полка в полк ходить, из края в край, по всем рубежам Отчизны нашей. К счастью, вскоре проснулся Васюня, отвлек ее на долгое время от дурных предчувствий, покуда с ним возилась. Взглянула на него, и вдруг пронзило странное впечатление, будто он прямо на глазах заметно подрос и повзрослел. А по-
том он еще и доказал это, когда, рыча медвежонком, прополз через всю спальню из одного угла в другой, под иконы и Александрову лампаду, хотя доселе таких длинных расстояний не подзывал ни разу. Там замер, зачарованно глядя на образа, показал на них пальцем и сказал:
— Атбт!
Днем он съел столько сметаны с морковной кашей, что Саночка и впрямь удивилась — что это вдруг стало с ее мальчиком, никогда так жадно не кушал. Насытившись, Вася развеселился, долго с улыбкой глядел в лицо матери и нежно говорил ей:
— Амбм, бма, абмма!
— Ах ты мой чухончик дорогой, — радовалась такому разговору Брячиславна. — Ах ты мой ижорчик-обжорчик! Что б я без тебя делала, ума не приложу. Должно быть, от тоски захворала бы. Где же теперь наш атбт родненький?
Весь день Вася спасал ее от тягостных мыслей, а ночью, когда он спал, ей снова было невмоготу. Теперь уж она почти точно была уверена, что убили ее ненаглядного мужа, причем убили именно сегодня, в эту пятницу. Ей хотелось бежать куда глаза глядят и кричать во весь голос от душевной муки, и от невозможности совершить это делалось еще хуже. Вдруг вместо нее закричал и разрыдался Вася, и она долго не могла его успокоить, а он потом еще много раз за ночь просыпался и плакал. Она хуже прежнего перепугалась, что или сглазила его, или он тоже почувствовал, что отца его уже нет в живых.
Суббота оказалась еще хуже. Вася весь день с утра до вечера роптал, хныкал, а иной раз принимался Рыдать во весь голос. И лишь когда заметили, что он гложет спинку кровати, стало легче на душе — зубки. Зато в тревогах о сынке Брячиславна хоть немного забывала про тревоги о муже. Но когда Вася засыпал, все ее существо вновь охватывало будто тяжелой болезнью. Она уже ничего не могла — ни
рукодельничать, ни стряпать, ни читать, люди сделались ей отвратительны, она раздражалась на них и ни за что ни про что распекала прислугу. Весь день в субботу она ничего не ела, кусок не лез в горло, даже вечером после церкви. А среди ночи, когда Вася опять взялся гневаться на свои зудящие десны и вопить обиженным и злым голосом, на Саночку вдруг напал такой голод, что самой стыдно стало. Ей принесли пирогов, ветчины, сыра, даже подогрели жаркое, и она ела все подряд, служанка Марья не успевала ей подавать кушанья и даже однажды осмелилась пошутить:
— Брячиславна! Никак у тебя тоже зубки? Саночка хотела было рассмеяться на такую шутку, но вместо этого ни с того ни с сего расплакалась и обозвала Марью дурой.
В такой маяте наступил воскресный день Равноапостольного Владимира. С утра Александра опять плакала, когда вспомнила, что накануне намеревалась причаститься, а ночью-то как облопалась кушаньями! На исповеди перед владыкой Спиридоном во всем раскаялась и все свои сердечные муки ему расписала. Он ее утешил:
— Не гневи Бога, княгинюшка молодая. Не зная, жив чили91 нет муж твой, не должна ты прежде времени о нем убиваться. К тому же дитя грудью кормишь, молоко пропасть может. Ратное счастье такое — либо ты одолеешь, либо тебя полонят, чили убьют. А женское счастье такое — ждать и надеяться. Покуда надежа за ушами у тоби крыльями хлопещет, радуйся
и мыслию спасай мужа своего.
Он отпустил ей грехи, а когда она приложилась ко Кресту и Книге, даже позволил причаститься:
— Ничего, голубка, кормящей матери можно и поисть среди ночи. Утром бо ничего не йила?
И она причастилась, умиляясь доброте архиепископа, да вскоре и нагрешила, хуже некуда, — выйдя из храма, поцапалась с князем Андреем. Тот подошел к ней поздравить с принятием Святых Тайн, а она на него и напустилась:
— Бессовестный! Чему лучи источаешь! Разве ж тебе тут причащаться надобно? Тебе в чистом поле ворога копией да мечем причащать положено, обок с братом быть!
— Так ведь я как раз и намерен нынче же отправиться к Неве.
— Видеть тебя не могу!
Потом свекровь приходила к ней и сильно упрекала — мол, не положено такую спесь выказывать. Са-ночка и с нею едва не поссорилась.
Потом опять раскаивалась, стоя перед образами. Александрова лампадка несколько раз трепетала огоньком своим, метался огонек, будто намереваясь соскочить с вителя. Страшно! И как только не молилась Брячиславна Христу, всем святым и Богородице, сама трепеща, что та лампада, сама чуть не соскакивая с душевного вителя, рассудок мутился и плавился, и не было конца-края ее мучениям.
Вася плакал, ел плохо, злобно грыз ей грудь, да больно так!
— Противный мальчишка!
Потом ей становилось жалко его:
— Кровиночка моя! Как же мы с тобой останемся без твоего атбта? Что мы будем одни на белом свете делать?
И как ни укоряла себя, что не слушается поучений архипастыря Спиридона, а не могла вновь и вновь не видеть в мыслях, как везут ее милого мужа в Новгород убитого. Плывет ладья по Волхову, на ладье — черный парус.
— Прикажу, чтоб в единый ларь с ним меня положили, и умру, задохнусь там! — шептала Саночка, кусая себе губы ненамного нежнее, чем Вася кусал ей грудь. И уже не замечала, что гроб называет по-новгородски — «ларем», а не «домовищем» по-полоцки. Домовище — нечто домашнее, а слово «ларь» сейчас казалось ей таким же страшным, как слово «смерть».
— А я! А я! А я! — возмущенно плакал Вася, будто понимая ее страшные слова про то, что ее в один ларь с отцом закроют.
В ночь на понедельник приснился ей черный сон, будто едут ее сватать, но не за Александра. А за кого же? Она спрашивает у всех, но все вместо ответа отводят в сторону глаза. И поют унылыми голосами: «Отворились воротечки на черном ветру, на черном ветру. ..» Она к отцу: « Татушко! Кого же мне в женихи дают?» А он тоже глаза прячет и все про что-то другое бормочет ей. «Нет, ты скажи, скажи мне!» — хватает она его за рукав кафтана. «За кого выдаешь меня?» Долго, очень долго уговаривает она отца, и он наконец злобно так поворачивает свое лицо к ней и говорит страшным голосом: «За ларь!»
Она вскочила. Было еще темно. Теперь уже никто не мог бы утешить ее и уверить, что жив дорогой Лес-ко. Она хотела вновь пролить слезы, но в глазах было сухо и черно, как в только что отлетевшем сне. Во всем теле ее стоял черный смертельный холод. Она подошла к лампаде. Огонек сиял. Но Брячиславна уже не верила ему, а верила страшному сну своему. «За ларь!..»
Вдруг под окнами раздался топот копыт и крики. Она тотчас метнулась туда, распахнула ставни и увидела какие-то мечущиеся тени, но не могла разобрать, о чем они кричат и лопочут. В следующий миг во княжий двор въехал всадник. Это был Елисей, прозванный Ветром за то, что во всех конных ристалищах не было наездника стремительнее его.
И он крикнул:
— Одоленье!
— Слава Богу! Слава Богу! — крестясь, закричали окружившие его тени.
— Вставайте, православные! — еще громче воскликнул Елисей Ветер. — Радуйтесь, людие русьские! Полное одоленье наше над свеями!