Этот спор вовсе не был абстрактным и беспредметным — он часто приводил к самым что ни на есть жизненным последствиям. Достаточно актуален он и сейчас.
По уровню мышления святой Ансельм вполне сопоставим с Блаженным Августином. До него таких высот достиг лишь Скот Эриугена, но он оставался одинокой фигурой в свою эпоху. У Ансельма же было много оппонентов, друзей и учеников. Уже одно это говорит о новом этапе развития культуры и образованности.
Этот качественный сдвиг был отмечен современниками. В частности, Гвибертом Ножанским (1053–1121), задумавшимся, как и святой Ансельм, о том, как сделать педагогику более гуманной, как ослабить страх ребенка перед учительской розгой.
Культурный подъем XII в. также называют возрождением. Быть может, более обоснованно, чем предыдущие «возрождения». Ведь теперь судьбы образованности определялись не удачей и амбициями императоров, а динамикой развития всего общества. Европа высокого средневековья переживала неслыханный подъем. Но у людей, подозрительно смотрящих на всякого рода новшества, развитие культуры всегда принимало формы возврата к прошлому, к традиции. Наследие античности, сохраненное в трудах мыслителей IV–V вв., было к XII в. полностью освоено. Новые знания были получены благодаря переводам на латынь греческих и арабских книг. Мусульманские мыслители сохранили и преумножили античное наследие. Большинство переводов было сделано в областях давнего знакомства, встречи и диалога культур — в Испании, Южной Италии, на Сицилии. В XII в. были переведены книги Аристотеля, трактаты медиков Галена и Гиппократа, труды Эвклида, Птолемея, сочинения Аль-Хорезми, Ибн-Сины, Аль-Фараби. По заказу аббата Клюнийского монастыря для борьбы с «неверными» перевели даже Коран и Талмуд. Конечно, переводы эти были неточны. Переводчик Адалярд Батский признавался, что часто выдавал собственные мысли за мнения арабов. Переводы и заимствования вовсе не свидетельствовали о рабском подражании. Люди понимали, что творят новое: "Мы — карлики, сидящие на плечах гигантов. Им мы обязаны тем, что можем видеть дальше их", — говорил своим ученикам Бернард, схоластик Шартрской школы. Через эту школу прошла плеяда блестящих ученых. Бернард Шартрский прививал им умение наслаждаться красотой языка древних авторов, извлекать из их сочинений сведения о мировой гармонии, определяющей законы природы, познания, человеческих отношений.
Но школы соседнего с Шартром Парижа оказались более привлекательны для школяров. Здесь лучше, чем где-либо, преподавали логику. Именно с помощью логики Пьер Абеляр (1079–1142), ученик Росцеллина Компьенского, завоевал славу. Победив соперников, он стал применять доводы разума в теологии, сопоставляя противоречивые мнения авторитетов по сложным вопросам доктрины, вынося затем собственные заключения. Дважды его осуждали на церковных соборах. Однако его рациональный метод укрепился в теологии.
Абеляр вошел в историю как автор "Истории моих бедствий", где он повествует о своих успехах и поражениях, о трагическом романе со своей ученицей Элоизой, ставшей затем ученой аббатиссой. Это прекрасный литературный памятник эпохи, свидетельство пробуждения интереса к отдельной личности. Недаром Абеляр подражает «Исповеди» Августина, как, впрочем, и Ансельм, и Гвиберт Ножанский, и другие авторы этого периода.
Абеляр довершает начатое еще в прошлом веке проникновение диалектики в теологию. Он доказывал, что логика необходима богословам, хотя бы для согласования мнений авторитетов. Такая система, утверждавшаяся в XII в., называется рациональной теологией, или схоластикой — в буквальном переводе "школьной наукой". Ей суждено было проникнуть во все учебные предметы, на долгие годы она станет хозяйкой почти во всех школах. Но у нее были и оппоненты.
Проницательные люди, такие как Иоанн Солсберийский, магистры Шартрской школы, ученые грамматики, предвидели опасность подмены интереса к богатству окружающего мира интересом к абстрактным словесным конструкциям, заботой о красоте языка. Алан Лилльский — один из основателей схоластического метода, предупреждал: "У авторитета нос из воска, и его можно повернуть в любом смысле, а поэтому следует подкреплять его разумными доводами", понимая под ними не логические абстракции, а самоочевидные вещи в духе "доказательств Ансельма". Грамматики опасались, что забота о красоте языка сменится техническим жаргоном, непонятным для непосвященных.
Но на первых порах схоластика страшила более всего тех, кто не допускал сомнений в авторитетах, страшился умствования в делах веры или считал, что главное — личное устремление к Богу, мистическое самоуглубление. Основатель цистерцианского ордена Бернард Клервосский (1091–1153) яростно обрушился на Абеляра и подобных ему философов, таких как Жильбер Порретанский, Гильом (Вильям) Коншский и другие. Критике подверглось сочинение ученика Абеляра — Петра Ломбарда «Сентенции» (мнения) — сборник мнений авторитетов по наиболее трудным вопросам доктрины, снабженных комментариями и ссылками. Несмотря на кратковременный церковный запрет, «Сентенции» стали в дальнейшем основным учебником всех теологов, вытесняя порой изучение самой Библии.
Рационализм победил: церкви и обществу нужно было ясное, систематическое изложение христианской доктрины, надо было бороться с множившимися ересями, обращать в христианство новые народы.
Такой же рационализации подверглась и другая важнейшая отрасль знания — право. Старший современник Абеляра, Ирнерий, преподававший в Болонье, создал схоластический метод изучения римского права. Кодекс императора Юстиниана сопровождался теперь подстрочными комментариями, указаниями на схожие законы и толкованием противоречий, ссылками на прецеденты. Этот корпус гражданского права стал настольной книгой многих поколений юристов.
Около 1140 г. другой болонский юрист — Грациан составил корпус церковных законов. Его «Декреты» объединили постановления церковных соборов и папские буллы. Подобному рациональному, схоластическому осмыслению подверглись и другие области знания — медицина, риторика, грамматика. Так, уже к началу XIII в. старая грамматика Присциана была вытеснена новым учебником — "Детскими доктриналиями" Александра из Вилладье.
Школьная жизнь в XII столетии кипела в десятках городов. Абеляр и Иоанн Солсберийский рассказывают, что, получив согласие местных церковных властей, любой магистр, имевший разрешение на преподавание — лицензию, мог открыть частную школу. К прославленным преподавателям стекалось множество учеников, готовых платить за обучение. Это позволяло магистрам быть независимыми от властей.
Моралисты возмущались: ведь знания — дар Божий, торговать ими — значит продавать то, что тебе не принадлежит. "Школяры учатся благородным искусствам в Париже, древним авторам — в Орлеане, судебным кодексам — в Болонье, медицинским припаркам — в Салерно, чернокнижию — в Толедо, а добрым нравам — нигде", — сетовали современники. От XII в. дошло много памятников поэзии вечных странствующих школяров — вагантов. Школяры, постигая грамматику, сами должны были сочинять латинские стихи, подражая Овидию или римским сатирикам. Они перекладывали на язык Горация знакомые с детства немецкие или французские сказки и истории, воспевали любовь, вино, игру в кости. В их стихах часты были мотивы попрошайничества — до самого конца средневековья множество школяров жили подаянием, что считалось в порядке вещей. Некоторые клирики, получив образование, не могли добиться выгодного места. Они жили подачками богатых покровителей, изливая в стихах свои обиды, высмеивая скупость сильных мира сего, пороки Рима, грубость простолюдинов. Они переходили из города в город, поэтому получили прозвище «бродяги» — "ваганты".
Автор, скрывшийся под псевдонимом "Нищий студент", пишет про себя:
256
(пер. Л. Гинзбурга)