Они меня все достали со своим баблом.
Я ответила отказом, пораженная тем, что он не задал мне следующего логичного вопроса.
Я попрощалась с мадмуазель, попрощалась с месье и уже подходила к двери, когда он остановил меня:
— Кстати, а что же вы делали в офисе Хуго Мейерганца?
Ровно в тот момент, когда я ослабила защиту:
— Я пришла попросить его о помощи, в память о былом.
Он тут же снова потянулся к бумажнику:
— Но тогда…
Я снова сказала: нет–нет, уже все в порядке. И добавила, что была поражена реакцией Хуго и тем, что какой–то незнакомец вроде бы меня узнал, и только поэтому позволила себе обратиться…
— Нет, это я должен быть вам благодарен — в частности, и за то, что вы ради меня приоделись.
Я покраснела, как дура. Его ирония показывала, что он мне больше не верит. Он чувствовал, что я что–то скрываю, и, возможно, снова заподозрил меня в сообщничестве. Он был опасным человеком. Хорошо, что я ему не все сказала.
Если Поль жив, я хотела найти его раньше Альфиери.
Первая идея Ксавье оказалась правильной. Оставалось надеяться, что вторая будет не хуже.
22
Меня больше совершенно не беспокоило, следят за мной или нет. Мой призрак, как бы его ни звали — Поль, Хуго, Альфиери или, почему бы нет, Фредди — уже доказал, что ему достаточно протянуть руку, чтобы до меня добраться. Чему нельзя помешать, то приходится принимать.
Я пешком обошла по периметру площадь Звезды. Несмотря на недосып, я уже лучше переносила холод, или на улице потеплело. На углу авеню Виктора Гюго мне пришлось остановиться из–за истерического приступа хохота. Какой же простофилей я оказалась. Все было продумано и срежиссировано, кроме, быть может, моей встречи с Полем. В таком случае, дело обстояло еще хуже. Только столкнувшись с моим бесконечным, неисчерпаемым кретинизмом, оба мужчины решились придумать план, который иначе никогда бы не сработал. Я действовала, как телеуправляемая машинка, подчиняясь малейшему движению пальца своего хозяина. Подумать только, и я сама без оглядки отдалась на милость Хуго! Вот говнюк! Говнюки!
Ксавье, наверно, высматривал меня из окна, потому что дверь распахнулась, едва я подошла к особняку.
Он заявил, что дом пуст, горничная уже ушла. Хуго, напротив, мог вернуться в любую минуту. Поэтому он торопливо повел меня наверх, не прекращая говорить. Все нормально прошло? Меня долго не было, он весь извелся.
И действительно, чем выше мы поднимались, тем мрачнее казался дом. Ксавье первым зашел в свою комнату. Она не отличалась от остальных. Не знаю, в какую именно эпоху люди жили в окружении столь дикой мебели, но это действовало, как лекарство от ностальгии. К счастью, хоть стены были белые, давая отдых глазу.
Итак, что я узнала?
Ответить я не успела, потому что едва не уткнулась носом в пугало и шарахнулась назад. Да, расцветки я выбрала крутые: ведь это ж была я сама — попугай, отразившийся в огромном наклонном зеркале в деревянной лакированной раме.
Ничего не видя и не слыша, Ксавье болтал, как заводной. Я не должна бояться. Хуго никогда больше не осмелится зайти в эту комнату, после всего, что произошло ночью. Когда он наконец решил оказать сопротивление, Хуго был совершенно раздавлен, поэтому мне не о чем беспокоиться. Он поспит в кресле, а я могу занять постель. Здесь надежное укрытие. Ну? Что же я выяснила?
Мы были очень колоритной парой: вещатель с моторчиком и пестрая развалина.
Я вкратце изложила ему все, чтобы добраться до главного. Поль, возможно, не умер, а значит, именно его я могла слышать.
— А он решил отомстить, заставив тебя умирать на медленном огне.
— Подумай сам, Ксавье. Так мы окончательно рехнемся. Ведь если Поль не умер, то ему совершенно не за что мстить.
— А может, он психопат, — предположил он, слегка запнувшись на этом слове.
— Ты милый, Ксавье, но Поль просто сволочь. И точка. Он не думает ни о чем, кроме собственной выгоды. Если предположить, что он жив, то им с Хуго лучше всего сидеть и не рыпаться. А если предположить, что они запаниковали, обнаружив меня живой и в Париже, зачем им совершать все эти убийства, зачем угрожать мне? Гнать волну совсем не в их интересах. Я так и посиживала бы на своей скамейке, никого не трогая. Я видела два трупа из трех, Ксавье. Это не вопрос бизнеса. От них несло безумием и ненавистью.
— А если тобой опять воспользовались, как инструментом, прости, пожалуйста. Как рычагом, которым Поль мог подцепить Хуго. В конце концов, может, Хуго его предал. Но ты совсем устала.
Я все время зевала, даже не отдавая себе отчета.
Он извинился, сказал, что у нас еще будет куча времени все обсудить. Он пойдет обедать с Хуго, так что никто меня не потревожит. Я могу этим воспользоваться, чтобы осмотреть кабинет Хуго. Тот — маниакальный архивариус. Он ничего не выбрасывает, ни одной бумажки, ни одного письма. Может, я найду что–нибудь интересное, и это наведет меня на след.
Да, и последнее. Потом он оставит меня в покое. Луи Берковье еще в Париже. Рано или поздно он явится сюда, и я своими ушами смогу услышать хрустальный звон истины. Ксавье подыщет мне незаметное укрытие.
Да, и самое последнее. Он позвонит мне, чтобы предупредить, когда они будут возвращаться. Один–единственный звонок. Хуго никоим образом не должен застать меня в своем доме.
И уже собравшись в третий раз выйти за порог, он вдруг вернулся, прижался правой щекой к моей правой щеке, приложил ладонь к моей левой щеке и застыл так на несколько мгновений, прежде чем нежно прошептать:
— Доротея… Доротея, ты и вправду изменила всю мою жизнь.
Это мило, по–детски и немного преувеличено, сказала я себе, счастливо погружаясь в обретенное спокойствие. Я сняла новые туфли, которые мне терли, оглядела до удивления безликую комнату. Ни фотографий, ни беспорядка.
По правде, он был человеком без тени, как и я.
Кровать, на которой я сидела, была огромной, с балдахином резного дерева. Письменный стол тоже огромен, но с единственным ящиком. Бумаги аккуратно сложены, на стене над столом — сделанные на заказ стеллажи с книгами, которые обрамляли большое окно, выходящее в сад за домом. Наклонное зеркало стояло в правом углу прямо напротив двери, а у стены справа — маленький комод. У левой стены возвышался массивный шкаф, рядом — дверь в ванную, вернее, в простую современную комнату с серым кафелем, ванной, двойной раковиной из толстого фаянса и необъятным настенным зеркалом, а также корзиной для грязного белья и таким количеством баночек, которое, как я полагала, используют только женщины: дневные кремы, ночные кремы, туалетная вода, гель для пилинга, гель от угрей, тальк.
Зная, какую цену заплатил Ксавье за эту роскошную обстановку, я почувствовала, как у меня сжимается сердце. Но ненадолго. Усталость взяла верх, я вернулась к постели, легла, выключила свет и заснула, несмотря на удобство матраса.
Что–то меня, наверно, разбудило, хотя я отправилась в дальнее плавание, чего не случалось уже очень давно — видимо, сработала потребность в перемене обстановки, или же то был эффект пересечения границы.
Вот уже двадцать лет как я не спала одна в комнате, на большой чистой и мягкой кровати, и проснуться в столь нереальном комфорте было скорее неприятно, чем уютно. Я представления не имела, где нахожусь. Позвала Салли, прежде чем вспомнила, что ответить мне мог только Ксавье. Позвала его, и это вернуло меня к реальности, но его еще не было. Я не осмелилась включить свет, и болело у меня решительно все. Все ушибы, ревматизмы и болячки, тайком отравлявшие мне жизнь, громогласно напоминали, что я всего лишь незаконный гость в чужой земле. А больше всего меня мучила жажда — но какая, черт меня задери. Ксавье мог бы догадаться и оставить мне хоть саму паршивую бутылочку, а как теперь я встану и доползу до кухни без единого просветляющего глотка?
Только желание сблевнуть подвигло меня покинуть кровать — я все–таки постаралась не поддаться ему в столь антикварном окружении. Однако я сумела выдавить из себя лишь несколько омерзительных икающих спазмов, которые перевернули мне все внутренности. Я передвигалась, как старуха, согнувшись в три погибели и кряхтя от боли. Потасканная ищейка, вот я кто. Ладно, главное — выпить хоть пару глотков. Непроглядная ночь. Непонятно, который час. У этого мальчика даже будильника нет.