Похоже, за время похода сердце мое насытилось опасностью. Незаметно мечты "показать им всем" стали приобретать иное направление: добиться высшей славы, почестей, чинов и богатства, чтобы они поняли, кем пренебрегали! Когда войска Виллара вступили на дружественную баварскую землю и рискованные «охоты» поневоле прекратились, я нашел себе занятие в том, чтобы ко взаимному удовольствию перенять у старого, мечтающего об отставке капитана как можно больше обязанностей по командованию ротой, надеясь уже к следующей кампании унаследовать после него должность. Я присматривался к вышестоящим офицерам, чтобы понять, как управляют полком или бригадой, и часто входил с товарищами в обсуждение стратегии нашего маршала и его баварского союзника. Действия последнего представлялись в крайней степени ошибочными.
"Не бросайся грабить прежде победы", гласит солдатская мудрость. Электор Максимилиан Баварский то ли не знал этого правила, то ли предполагал, что к коронованным особам оно не относится. Имея в долине Дуная семидесятитысячную соединенную армию, Максимилиан мог совершить победоносный марш на Вену и принудить своего бывшего тестя Леопольда к миру и к отказу не только от испанских притязаний, но даже и от императорской короны, могущей перейти таким образом от Габсбургов к Виттельсбахам. Вместо этого он возмечтал захватить богатое Миланское герцогство, и первым делом для сообщения с ним занял Тироль. Тирольские мужики поднялись и разбили баварцев наголову. Виллару, оставшемуся в Баварии, пришлось выручать незадачливого союзника, послав вспомогательный корпус ему навстречу, и наш полк в том числе.
С особенным чувством смотрел я на поднимавшиеся все выше и выше по сторонам дороги горы — сразу за ними, на юге, находилась страна моего детства. Всего лишь полсотни лье до Венеции, если бы по равнине да на переменных лошадях — сутки пути. Но по горам быстро не поскачешь, к тому же враги дали себя знать. В месте, где долина сужалась шагов до трехсот, с противоположного склона раздались выстрелы и показались пороховые дымки. Несколько солдат было убито и ранено.
Враждебные действия не должны оставаться безнаказанными — таково первое правило поведения в чужой стране. Остановив колонну, мы развернули строй налево и открыли сильнейший огонь по зарослям, где прятались стрелки. Однако оттуда отвечали, и с поразительной меткостью! Я сообразил невыгодность нашего положения на открытом месте, когда противники не видны, и попросил у капитана позволения с десятком солдат обойти их. Не более чем через четверть часа моя "браконьерская команда" выбралась туда, откуда нас обстреливали — но никого не нашла, только под деревом валялись шляпа с пером и ружье невоенного образца с расщепленным пулей прикладом. Кровь на траве указывала, что один из нападавших ранен. Судя по следам, их было пять или шесть человек.
Вернувшись к своим, мы были потрясены потерями — около десяти убитых или смертельно раненых, в их числе капитан Огюст Ришар, получивший пулю в живот, и десятка полтора — с ранениями меньшей тяжести. Из офицеров своей роты я один остался в строю. И это сделала горстка людей, которой отвечали огнем две роты, потери наших противников — один раненый! Зная толк в засадах, я оценил действия тирольцев самым наивысшим образом и решил разузнать все, что возможно, об их оружии и воинских обычаях. В первую очередь внимательно рассмотрел трофейное ружье, на которое сначала не обратил внимания. Длинноствольное, меньшего калибра, чем наши мушкеты, и нарезное — типичное охотничье оружие, такие считаются непригодными для боя из-за медленного заряжания. Я крайне пренебрежительно относился к винтовкам: даже если охотничьи рассказы их владельцев отчасти правдивы и выигрыш в меткости в два-три раза — не сказка, проигрыш в пять-десять раз по частоте стрельбы уничтожает это преимущество. Вражеский солдат — не кабан, которого можно подстерегать целый день, единожды зарядив ружье. Если бы кабаны ходили стаями по двадцать тысяч и дружно бросались на охотников по команде вожака, важнее была бы меткость или скорострельность? Да и неправомерно сравнивать точность образцов оружия, по стоимости и аккуратности изготовления отличающихся, может быть, в десятки раз, как дорогое ружье богатого охотника — от простого солдатского мушкета. В общем, нарезы в стволе — баловство богатых бездельников.
Теперь все эти соображения оказались поколеблены. Тирольские егеря, скрываясь от французских пуль за деревьями, не спеша заряжали свои винтовые ружья и отстреливали наших офицеров и солдат, почти не делая промахов. Конечно, мастерство тирольцев могло перевесить недостатки оружия, однако обыкновенно с трехсот шагов даже хороший стрелок чаще промахивается, чем попадает. Если бы судьба дала такую возможность, дело заслуживало изучения научными методами. Но сначала надлежало позаботиться о раненых и убитых, а дальше в одиночку нести службу, обыкновенно исполняемую тремя офицерами.
Только недели через две, когда полки вышли из гор и остановились на отдых, у меня появился необходимый досуг. Починив разбитый приклад и приготовив пули нужного калибра, я сделал для начала по две дюжины выстрелов в цель из тирольской винтовки и самого лучшего в роте мушкета. То, что я считал охотничьими рассказами, полностью (и даже с избытком) подтвердилось: превосходство нарезного оружия как минимум впятеро по точности огня, а ведь еще следовало сделать поправки на непривычку к нему и погрешности моей руки: я хороший, но не самый лучший стрелок. Зато процедура заряжания… Кошмар! Пулю надлежало заворачивать особым манером в промасленную льняную тряпочку, именуемую «пластырь» и осторожными движениями шомпола забивать в ствол — Боже упаси, не слишком сильно, чтобы не помять, а то застрянет; а если слабо окажется, при выстреле не пойдет по нарезам. Я представил это священнодействие на поле боя, подумал, много ли солдат удержатся, чтобы не ударить шомполом посильнее в спешке, и еще больше стал уважать тирольцев. Нет, массовым оружием пехоты может быть только гладкоствольное, где пуля входит свободно и даже с зазором. Но почему бы не вооружать винтовками отдельных метких стрелков, чтобы выбивать вражеских офицеров, как наших выбили в горах? И еще надо подумать над причинами отклонения пуль от цели, у меня были мысли на этот счет в артиллерийском трактате, их следует додумать до конца. Возможно, точность обыкновенных мушкетов удастся повысить. Заряжание…
Мне показалось, будто в моем мозгу со скрипом проворачиваются неведомые механизмы, как в заржавевших от бездействия часах. Зачем проталкивать пулю через длинный тугой ствол, если можно без усилий вложить ее с другой стороны? У меня же есть готовая конструкция со сквозным стволом и сменными зарядными камерами, придуманная специально, чтобы ускорить стрельбу! Нет разницы, гладкий ствол прицепить к камере, или с нарезами. Трудный вопрос о затравках для воспламенения заряда был почти решен профессором незадолго до гибели. Порох нового состава, с "очищенной селитрой", помещался в прижатую к запальному отверстию капсулу, наподобие крохотного наперстка из оловянной фольги с обжатым и заклеенным смолой открытым концом. Это должно было обеспечить водонепроницаемость, чтобы стрелять в любой дождь и не перезаряжать оружие после ночной сырости. Курок вместо кремня был снабжен миниатюрным молоточком, бьющим по капсуле. Процент осечек был высоковат в первых опытах, но над этим можно поработать. Кажется, мой ум не вовсе отупел от неупотребления, в считанные минуты перед внутренним взором возникли три или четыре возможных конструкции нового оружия, на выбор. Мне бы сейчас хорошую мастерскую… Сельской кузницей тут не обойдешься!
Хорошие мастерские находились совсем недалеко. Нюрнберг славился на всю Европу часами и иной работой по металлу, другие города империи или соседних швейцарских кантонов тоже изобиловали отличными ремесленниками, но свободно располагать собой, чтобы туда отправиться, я не имел права. При победоносном окончании кампании можно было надеяться на зимний отпуск, а пока военное счастье колебалось на очень шатких весах. Преимущество, которое мы имели весной, растаяло после тирольской неудачи: баварских солдат едва половина вышла обратно, остальные погибли или разбежались. Людвиг Баденский сразу осмелел и начал наступление. Главными силами он в начале сентября занял Аугсбург, другой его корпус под командованием графа Лимбургского Германа-Отто Штирума продвигался по северному берегу Дуная. Наш отдых прервали раньше времени, чтобы остановить этот марш.