"Тупик", – Виктор убрал фляжку в карман и встал.
– Спасибо. Не буду вам больше докучать своим присутствием.
– Это не все, – неожиданно проскрежетал Черт и тоже встал со скамейки. – Часа через два… Я был уже в сознании, – он быстро взглянул на Катарину, как бы объясняя, кому он этим обязан. – Пришел "откат". Я думаю, это была Рапоза. Ее "цвет".
– Полагаете, она жива? – на этот раз, Виктор не стал набивать трубку, "как все", а просто вытащил из воздуха новую, уже набитую и раскуренную, и тут же перехватил первую пробившуюся сквозь "железную стену" эмоцию Черта. Сагус был удивлен или, вернее, учитывая то, какой силы должно было быть чувство, чтобы пробить такой барьер, потрясен. Он просто не знал, что кто-то способен колдовать, не "светясь".
– Я ее мертвой не видел.
"Тоже ответ".
– А живой?
– В Городе она не появлялась, – пожал плечами Черт. – В "сети" вывешен "черный вымпел", но сигнал тревоги подала она сама.
– Спасибо, – еще раз поблагодарил Виктор, предполагая, что все уже сказано, но ошибся.
– Ты тот Виктор Корф, который с "лобным синдромом"? – неожиданно спросил Черт.
"Значит, она знала и это. Сильна стрига!"
– Да.
– Мы шли к тебе, – сказал Черт и, достав пачку сигарет, тоже закурил. – Она нас вела.
– Понятно, – кивнул Виктор, чувствуя, как сжимается от тоски сердце. – Во Франкфурте тоже были вы?
– Да.
"Похоже, что ты ее недооценил, друг", – сказал он себе.
По всем тщательно собранным Виктором и его людьми данным, а их накопилось уже порядочно, во Франкфурте и Мюнхене действовала колдунья невероятной, просто запредельной силы. Даже делая поправку на не всегда достоверные источники информации, эта ведьма должна была быть едва ли не равной ему – "богу" – по силам.
"Дебора?"
– Спасибо, – в третий уже раз сказал Виктор.
– Не за что, – ответил Черт. – И вот еще что, Виктор, зовите меня Борисом. Меня папа так назвал.
3
Казалось бы ерунда. Что ему, в самом деле, до этих двоих? И почему именно о них он все время думает? Других дел, что ли, нет? Однако эта странная любовь "красавицы и чудовища" занимала его, чем дальше, тем больше. И, как можно было догадаться, совсем не случайно.
"Мужчины любят глазами, – Виктор терпеть не мог все эти прописные истины, но приходилось согласиться, что что-то в этой "народной мудрости" есть. Образ Лисы недаром едва ли не все время стоял перед его глазами, и избавляться от этой "напасти" он не собирался, хотя, разумеется, мог, если бы захотел.
Однако занимало его не чувство, которое должен был испытывать к Катарине Черт. С ним-то как раз все было понятно. Судя по всему, в реальной жизни Черт был совершенно лишен радости любви. В той или иной степени, об этом можно было судить по тому, как вел себя в Городе Бомарше. Короткое и, надо отметить, довольно поверхностное расследование, предпринятое Виктором, показало, что в Чистилище Черт был известен, как легкий и удобный любовник, склонный к долговременным романам "с лирикой", но никогда не обременявший партнершу своим присутствием дольше, чем хотела она сама. По такому поведению о человеке многое можно узнать, хотя, правды ради, никто из тех, с кем привелось говорить Виктору, и не подозревал, кто на самом деле скрывается под личиной мягкого, улыбчивого и крайне остроумного "француза". Все, как один, полагали, что в реальной жизни Бомарше, скорее всего, какой-нибудь несчастный калека, лишенный физической возможности любить и быть любимым. Впрочем, если подумать, не так уж они и ошибались. И если так все и обстояло, любовь Черта к Катарине была понятна и легко объяснима. Красивая женщина, к тому же боевой маг… Но если и этого недостаточно, то не трудно было представить, какое впечатление на этого сурового мужика должна была произвести почти материнская забота, с которой Катарина его выхаживала. Но вот сама Пятая Дженевры оставалась для Виктора полной загадкой. И именно она и ее чувство, больше всего его и занимали.
4
Жизнь в "пустоте" оказалась не лишена своих прелестей. Никто ее не ждал и не искал – "Совсем никто?" – и ей самой некуда было спешить, так как и планов особых у нее пока не было, кроме, разве что, встречи с Кайдановым. Но идти или нет на встречу, которой еще совсем недавно она сама и добивалась, Лиса пока не решила. Обстоятельства изменились, и с ними изменилась она сама. Оставался, правда, еще Георг, который с педантичной пунктуальностью, но без назойливости предлагал ей – при каждом практически посещении кофейни Гурга – встретиться с "племянником" старика Иакова, но тут был совсем другой расклад. Она не то, чтобы боялась этой встречи, хотя и страх со счетов сбрасывать не стоило, но просто не знала – растеряв неожиданно уверенность в правильности своих прежних действий – стоит ли это делать.
Прожив в Цюрихе почти неделю и дождавшись там одного только Алекса, приятно удивившего ее внезапно прорезавшейся способностью выживать любой ценой, Лиса обнаружила, что не только не распутала тот странно болезненный клубок, в который превратились ее чувства к Некто Никто, но, напротив, запуталась в них окончательно. И теперь, приехав в Берлин, она не могла даже с определенностью сказать, что же на самом деле лежит у нее на сердце, мешая по-настоящему наслаждаться великолепной и совершенно незнакомой ей "рассеянной" жизнью богатой и свободной от каких либо обязательств женщины? Любовь ли это, пронесенная через двадцать пять лет подполья, или дурацкая блажь, разросшаяся до размеров мании? Честно говоря, вопрос был из тех, которые вообще не следует задавать, потому что, подвергнув сомнению – пусть один только раз – то, что всегда считалось неприкосновенным, ты неизбежно вступаешь на зыбкие земли неопределенности, где существуют только вопросы без ответов, тоска и горькая печаль. "Не поверяйте алгеброй гармонию! Не делайте глупости!" Но вопрос был задан и, прозвучав, потянул за собой, что не диво, массу других вопросов, и твердая почва окончательно ушла из-под ног, и все, чем жила Лиса все эти длинные годы и благодаря чему, возможно, только и выжила, оказалось совсем не тем, чем казалось еще вчера.
Если бы не это, нынешняя жизнь могла бы и вовсе обратиться в волшебную сказку про какую-нибудь Золушку или в чудный сон, приснившийся старой деве, утратившей уже последние шансы на счастье и лишившейся – в силу возраста и жизненного опыта – последних иллюзий. И дело было, разумеется, не в том, на какой машине ездила Лиса, в каких обедала ресторанах, или какие тряпки создавала сама себе, едва лишь какая-нибудь вещица, мелькнувшая в электронном или бумажном каталоге Haute couture,[64] привлекала ее капризное внимание. На нее снова смотрели мужчины. И, надо признать, это было невероятно приятно, тем более, что и мужики были отнюдь не рядовые. Во всяком случае, некоторые. Однако не получалось.
Прошлое, как ни тривиально это звучит, тянуло назад. Не отпускало, проклятое, не желало отпускать. И Лиса снова оказывалась там, откуда, собственно, и пришла в этот мир Дебора. А там – На войне, как на войне, не так ли? – голову молодой или не такой уж молодой, женщины занимает отнюдь не выбор прически или вечернего грима, а рутина жизни в подполье, где каждый прожитый день удача, и смерть всегда поджидает тебя не где-то далеко, а за первым попавшимся поворотом. И Лиса вдруг ловила себя на том, что снова и снова мусолит думанные передуманные мысли о Черте и Даме Пик, и о таинственном третьем, которому похожий на бегущий сквозь ночь факел Черт швырнул Пику, безвольную и неподвижную, как неодушевленный предмет; об Алексе, к которому на платформе цюрихского метро, Лиса даже не подошла, послав вместо себя какую-то путешествующую из ниоткуда в никуда соплюху с немытыми волосами и старой гитарой за спиной, передавшую оператору деньги и приказ двигать в Афины к Бегуну и ждать там дальнейших распоряжений; и о Бегуне, разумеется, о Твине и Злате, и о Махно с его дикими идеями, и о множестве других людей, большинство из которых она знала только по кличкам, а некоторых и живьем-то никогда не видела; и о "Тропе", на которой теперь не стало "маяка" с ником Нота, и об "Эстафете", в которой выпало одно из командных звеньев по кличке Соль; и о Наташе, ковыляющей на парализованных ногах по холодному и сырому Ленинграду; и о дочери Кайданова, как в старом советском фильме, разыскивающей отца, и о какой-то курве из московского управления КГБ, чующей магов аж за триста метров; и о тайнах архива мюнхенской безпеки, и о чертежах жуткой машины, созданной в Военно-Техническом Бюро… Того, о чем можно и, вероятно, нужно было думать и о чем, может быть, следовало беспокоиться, имелось столько, что легко было занять этим все до последней минуты нежданно случившиеся "Цюрихские каникулы". Но с этим Лиса в конце концов справилась, потому что все, что можно было сделать, уже было сделано, и все решения приняты и никаких возражений не вызывали. Но если в общем плане все так и обстояло, то к Некто это, увы, не относилось.
64
Haute couture - "От кутюр", высокая мода.