На работе все понятно: там власть его не ограничена. Даже люди, не подчиненные ему, выполняют его волю, его одержимость покоряет.
А чем он покорил Симу? Или она его? И кто кого поработил? Заметив его спрашивающий взгляд, Сима чуть заметно пожала плечами и совсем откровенно зевнула:
— Простите. Но я вижу, отчаянного разговора не получается. Не буду вам мешать. — И скрылась в спальне, не прибавив больше ни слова.
После ее ухода в столовой наступила тишина. В спальне слегка скрипнули пружины матраца, и снова тишина.
Зотов деликатно отодвинул стакан.
— Так что благодарю за угощение и за просвещение.
Он встал. Поднялся и Боев. Стали прощаться с хозяином. Так, прощаясь, вышли на крыльцо. И тут еще постояли под теплым апрельским небом.
— Как дела в колхозе? — спросил Стогов.
— В колхозе? — Зотов помолчал: видно, не очень-то хороши были дела. Помолчал, а потом начал говорить как будто бы совсем о другом: — Как плотничать начал, так все и думал-мечтал построить водяную мельницу на всю округу. Сколько бумаг извел на чертежи. А работа все подвертывалась мелкая. Построишь, бывало, тарахтелку, пока строишь, каждую планку, как дитя, ласкаешь, определяешь к месту. Потом хозяину сдаешь мельничешку и боишься: не обидел бы. А он ходит кругом да работу хает: «Тут нехорошо, да тут плохо». Цену сбивает. Ты его и Христом-богом, и матом, извините за слово, и так, и эдак, да разве прошибешь. Какая уж тут гордость? Слезы! Вот только сейчас я узнал, какая гордость бывает. Такую красоту поставили! А они из колхоза приходят: «Вальки, коровьи кормушки». Лучше бы уж по шее наклали при всех, не так обидно…
Он говорил то медленно и степенно, то быстро и даже сердито и все рубил воздух широкой, как топор, ладонью.
— Вот все мое обстоятельство. Настала у нас гордость общая. Придет Андрон Колесников — он котлован рыл — и скажет: «Вот я строил». Вот Василий Шамин, Иван Макаров придут, посмотрят, как их ледоломы хорошо стоят. Придет другой, третий — и у всех гордость за свое сделанное. А Илья Иванович — хороший он хозяин, не могу я на него зла таить, а тут он меня обидел. Ведь он меня на общем собрании исключал, как разлагателя колхозного труда. Так ведь я же для всех колхозов стараюсь!..
В теплом сыроватом воздухе весенней ночи голоса звучали приглушенно и как-то задушевно. Как будто разговаривали люди, довольные всем на свете и у которых светло на душе.
И звенящий шум воды в отводном канале, и мирный свет керосиновых фонарей, льющих живое, дрожащее золото в черную воду, вносили в общее настроение свою умиротворяющую лепту.
Воцарилось молчание в тишине апрельской ночи — самая подходящая минута для того, чтобы попрощаться и разойтись по домам.
Стогов, пренебрегая обязанностями хозяина, первый воспользовался этой минутой.
— Однако уже пора, — сказал он, пожимая руку Зотову. — А ты, Фома Лукич, в общем, правильно поступил.
Протянул руку Боеву. Роман сунул свою ладонь решительно и жертвенно, как в печь, и сейчас же выхватил ее и торопливо, словно желая охладить, погрузил в жесткие ладони Зотова.
— Нет. Я считаю, неправильно! — торопливо выкрикнул он при этом. — Человека обидели, а он и лапки кверху…
— А что сделаешь? — спросил Зотов с такой снисходительной ласковостью, словно Роман по своему малолетству сказал явную несуразицу.
— Лапки кверху! — воскликнул Стогов. — Ну, совсем не то вы сказали. Человек встал на ноги, нашел дело, к которому стремился, всю жизнь, и настоял на своем.
Боев был рад, что в темноте не видно, как вспыхнуло его лицо.
— Обидели все-таки человека, выгнали, — пробормотал он.
— Не в чужую страну выгнали.
— Все равно. Надо отстаивать свою честь.
— Ничего этого не надо. Делать свое дело как можно лучше — вот что надо для защиты чести.
— Нет, не только свое. Общее. Нет у нас своих дел, я это вам давно хотел сказать, еще в первый вечер, как только приехал. Вы простите, что я так с вами. Но как вы-то так можете? Ведь не святой же вы в самом деле!
— Господи! — Стогов похлопал Боева по плечу. — Или это от чаю у вас такие слова отчаянные?..
Это замечание без намека на иронию и рука, крепко пожимающая плечо, помогли Боеву справиться с волнением. Он даже засмеялся:
— А надо бы выпить чего-нибудь, кроме чаю.
— Не надо. Святые, к которым вы меня сгоряча причислили, вина не пьют. Так лучше.
— Я для вас на все готов! — совсем уж по-мальчишески выкрикнул Боев.
— Спасибо. Тем более что сам для себя я ничего не сделаю. Я просто ничего не уступлю.
Письмо от Али! Вручая его, Сима и глазом не моргнула.
— Вот вам: цветы запоздалые.
Был обеденный перерыв, и в конторе стояла тишина. Сима удобно устроилась у секретарского столика, неподалеку от двери, за которой в своем кабинете сидел начальник Уреньстроя. Присев на подоконник, Боев прочел письмо.
Совсем немного, как не о самом главном, Аля написала о себе: жива, здорова, много работает. О занятиях сообщалось так много и так подробно, что Боев еле добрался до конца, ожидая, когда же она наконец освободится и обратит на него свое внимание. Наконец-то! Вот оно, самое главное. Нет, о любви ни слова. О приезде — да. Как только немного развяжется с делами, она приедет к нему, и если сможет, то на все праздничные дни. Если, конечно, он хочет этого. Это сказано так спокойно и уверенно, как могла бы сказать только жена.
Если он хочет? Боев так долго ждал этого вопроса и так устал ждать, что не испытал ничего: ни радости, ни печали. Только растерянность.
Заметив это, Сима, не очень искусно разыграв равнодушие, спросила:
— Не секрет, что там?
— Секрет. — Боев сунул письмо в карман.
— Я ведь имею немножко права на твои секреты.
— Да. Хочет приехать. Собирается.
— А ты растерялся. Милый мой.
— Нет, я не растерялся.
— Тогда ты должен написать ей все, как есть.
— Она хочет приехать на праздник. А сегодня уже двадцать девятое. Завтра приедет.
— Тогда ты сам должен решить, что сказать ей. А я тебя люблю одного. Ты это помни. — Не дождавшись ответа, Сима поднялась. — Ну и ладно. Я ведь битая. Я не растеряюсь.
И вышла из конторы, оставив его в одиночестве разгадывать еще одну загадку: битая. Что это значит? Черт его знает. Сколько в мире неразрешенных вопросов. Почему не все просто и ясно?
Он не знал, что еще одна загадка, или, вернее, потрясение, ждет его в кабинете начальника Уреньстроя, куда он направлялся.
БЕРЕЗОВАЯ РОСТОША
Как Стогов и предполагал, Пыжов твердо решил «организовать» рапорт строителей Уреньстроя. Но так как сами строители считали, что рапортовать еще не о чем, то Пыжов решил принять свои меры. Для этого уже давно были выработаны, по правде говоря, очень нехитрые способы. Нехитрые, но действовали без осечки.
Сначала приехал сотрудник районной газеты, и через два дня появилась унылая статья под стандартным, но рассчитанным на испуг заголовком: «В плену отсталых настроений».
— Первый залп, — сказал Стогов. — Теперь должна появиться комиссия.
И она явилась. Три районных работника — вполне достаточно для того, чтобы вымотать душу. Стогов не отрицал существование души, но себя он считал неуязвимым. Он даже сделал усилие и не улыбнулся, читая акт, составленный не очень грамотной, но, видать, опытной рукой. Чего совсем уж не терпит комиссия, так это улыбок, потому что если членам комиссии будет не чуждо чувство юмора, то дело у них не пойдет.
Загнав улыбку в самый дальний угол своей неуязвимой души, Стогов уважительно положил акт перед собой. «…Комиссия обнаружила наличие… а также обнаружила отсутствие…» Черт их знает, как это они умеют обнаруживать отсутствие? Вот зануды.
— Спасибо, товарищи, — проникновенно проговорил Стогов. — Все это мы, конечно, обсудим и приложим все силы, чтобы изжить эти вот… отсутствия и наличия.