Этот упрек подействовал так, что аббатиса вместо резких слов стала пользоваться более ядовитыми.
Именно потому, что я хотела сберечь славное имя твоего отца от нового позора, я и взяла тебя под свою опеку, — сказала она хриплым голосом. — Ты не уйдешь из моих рук до тех пор, пока твое упорство не будет сломлено силой и твои помыслы, ныне блуждающие на путях греха, не будут направлены к благу.
Я не могу поверить, чтобы мой отец отдал меня сюда в заточение.
Думай что хочешь, но прежде всего ты должна поверить тому, что в этих стенах вся власть и сила в моих руках. Твой отец далеко, и он доверяет мне больше, чем тебе. Он не хочет тебя видеть, пока я не извещу его, что ты этого достойна. Не бойся, что я посягну на твою жизнь, но тело твое я подвергну истязаниям, твою оскверненную душу очищу мучительным огнем. И все же ты можешь облегчить свое наказание, если открыто назовешь того, кто увлек тебя на путь греха.
Шальная мысль промелькнула в голове Агнес: «Тетя ведь женщина, может быть, ее гложет простое любопытство?».
Она продолжала молчать.
— Скажи мне только его имя, — настаивала аббатиса. — Это было бы первым признаком твоего исправления; этим ты смягчила бы свое наказание и сама помогла бы с корнем вырвать из твоего сердца воспоминание об этом гнусном человеке.
В воображении Агнес вдруг предстали Иво Шен-кенберг и его старуха. Как они старались оклеветать Гавриила, всячески очернить его! Не хотела ли почтенная аббатиса использовать то же средство, чтобы вырвать «греховное воспоминание» из сердца Агнес? Аббатиса была похожа на ту старуху… кто знает? Агнес мысленно поклялась никому не называть имени любимого до тех пор, пока он сам не даст на это согласия. Аббатиса выжидала, глядя на нее, как ястреб на свою жертву.
Ну, скажешь? — спросила она наконец с возрастающим гневом.
Нет, — холодно ответила Агнес.
Убирайся с глаз моих долой!
Агнес ушла, не чувствуя никакого раскаяния.
— Подожди, я отучу тебя говорить «нет»! — пробормотала аббатиса, провожая ее злобным взглядом.
До Агнес еще донеслись эти слова.
С той поры Агнес не имела в монастыре ни одного спокойного дня. Тетка старалась отучить ее говорить «нет», причем действовала по определенному плану. Придирки и наказания градом сыпались на голову Агнес. Ей пришлось оставить полюбившуюся ей комнату и поселиться в простой монашеской келье; сначала один раз в неделю, затем два и три раза питаться лишь хлебом и водой, во время общих трапез принимать пищу в одиночестве на каменном полу, в то время как другие сидели за столом. К Агнес приставляли то одну, то другую монахиню, которые не давали ей покоя ни днем ни ночью, все время увещевали ее и по сто раз читали одну и ту же молитву; потом Агнес оставляли по целым неделям в одиночестве и никому не разрешали перекинуться с ней хотя бы единым словом. Только аббатиса каждую субботу вечером спрашивала: «Скажешь?» — и Агнес в конце каждой мучительной недели с неизменным упорством отвечала: «Нет».
Разгневанная аббатиса не уставала придумывать все новые виды наказаний: она приказала на ночь запирать Агнес в церкви, заставляла ее после богослужения ложиться навзничь перед лестницей, по которой проходили монахини, так что те шагали через ее тело; приказала остричь ее прекрасные волосы и надеть на нее одеяние кающейся грешницы; наконец, велела запереть ее в узкую, темную келью, где она, как тяжкая преступница, должна была спать на каменном полу, на соломе, и питаться лишь хлебом и водой, которые ей три раза в неделю подавали через узкое отверстие в стене. Каждую субботу вечером шипящий голос злобно спрашивал через это отверстие: «Скажешь?»—и каждый раз из кельи мягкий, страдальческий, с каждым днем слабеющий голос отвечал: «Нет».
14 Осада Таллина
22 января 1577 года высланные из Таллина разведчики принесли весть, что на город наступает большое русское войско и что оно уже достигло Иыэлахкме. Бургомистры Фридрих Зандштеде и Дитрих Корбмахер велели объявить об этом народу на большом рынке и призвали население стойко оборонять город. Горожан не очень пугала предстоящая осада, так как городские стены были высоки и крепки, город кишел воинами, пушек и боевых припасов было собрано огромное количество. В замке расположился шведский губернатор, храбрый и опытный военачальник Хинрик Хорн со своим испытанным в боях отрядом; несколько дней тому назад в город прибыли также Каспар фон Мённикхузен и Иво Шенкенберг с остатками своих отрядов. Мызных воинов опять по-стигла неудача: русские неожиданно напали на них в Куйметса и Ууэмыйза и обратили их в бегство. Особенно тяжким был этот удар для военачальника мызных людей. Мённикхузен отдал все свои денежные средства и имущество для снаряжения войска, надеясь, что вдесятеро возместит свои расходы военной добычей, разгромив русских и подвластные им эстонские и ливонские земли. Теперь Мённикхузен был беден как церковная мышь; он потребовал возмещения убытков от шведов, но те не пожелали дать ни ему, ни другим рыцарям даже жалкой милостыни, а напротив, са- ми потребовали возмещения убытков, нанесенных мызными людьми шведским подданным, жившим в Харьюмаа и Ляэнемаа. Нетрудно себе представить, как это несчастье угнетало гордого Мённикхузена. От Иво Шенкенберга в последнее время счастье тоже отвернулось. Он встретил достойного противника: русские двинули против него отряд из крестьян Виру-маа и Ярвамаа, который вел князь Гавриил Загорский. Таким образом, здесь эстонцы воевали с эстонцами. Оба отряда были храбры и опытны в военном деле, оба хорошо знали все дороги и самые захолустные места страны, оба имели искусных военачальников, но победа все же клонилась на сторону Гавриила. Он не давал Иво передышки, преследовал его по пятам, нападал на него и днем и ночью и, наконец, заставил его бежать без оглядки из открытой местности и искать убежища в стенах Таллина. Звезда Иво закатилась, в то время как имя Гавриила Загорского гремело по всей Эстонии, наводя страх на противников. Отзвук его славы проник и в кельи монастыря Бригитты, где при упоминании его имени монахи и монахини осеняли себя крестом; не достигали эти слухи лишь того глухого уголка, где томилась в заключении Агнес фон Мённик-хузен.
23 января на Ласнамяги появились первые отряды русского войска. Осажденные подожгли все пригородные дома, снесли все заборы и вырубили деревья, чтобы враг во время приступа не нашел прикрытия. Русские до вечера подтягивали свои силы, и к утру Таллин со стороны суши был окружен полностью.
![Историчесие повести i_022.jpg](https://litlife.club/books/119170/read/images/i_022.jpg)
Все русское войско, численностью около пятидесяти тысяч человек, было разделено на пять лагерей, занимавших пространство от Ласнамяги до Черной речки. Верховным начальником русских был родственник царя князь Федор Иванович Мстиславский, его помощником и правой рукой — знаменитый военачальник Иван Селиметин-Кольцов, поклявшийся царю, что он либо возьмет Таллин, либо погибнет. На их призыв — сдать город русским без кровопролития и жить спокойно под могучей защитой царя — из Таллина ответили насмешками. У города и у шведов было в пять раз больше пушек и боевых припасов, чем у русских; было также известно, что тогдашние русские войска, грозные в бою, неискусны в ведении осады. Поэтому таллинцы полагали, что могут смело пренебречь численным превосходством противника. Люди жили беззаботно и даже устраивали празднества и свадьбы, в то время как в русских укреплениях на Тынисмяги гремели пушки и первые раскаленные ядра с грохотом пробивали черепичные крыши домов.
Чтобы точно узнать численность русских и их намерения, Иво Шенкенбергу приказали со своим отрядом и частью шведской конницы произвести внезапную вылазку и захватить живыми несколько русских. Иво исполнил приказ. Темной ночью были подняты Вируские ворота, и из них выехал отряд всадников. Они сперва продвигались медленно, по возможности держась под прикрытием развалин сгоревших домов и направляясь к лагерю русских, расположенному под Ласнамяги, на месте нынешнего Кадриорга. Шагах в двухстах от лагеря они остановились и прислушались. В лагере царила глубокая тишина, в двух-трех местах между палатками виднелся отблеск догоравших костров. Ранняя оттепель очистила землю от снега, сильный южный ветер гнал по небу черные тучи. Для внезапного нападения момент был благоприятный.