— Милый, хороший! — прошептали ее губы.
— Будьте покойны, Дмитрий Павлович, что я не допущу печали коснуться этой ангельской души, что ценой целой жизни я буду бессилен заплатить за дарованное мне судьбой счастье! — уверенно произнес Антон Михайлович.
— Да благословит вас Бог! — произнес князь над коленопреклоненными дочерью и Шатовым.
— Я люблю вас, как сына и верю вам… — с чувством обнял он наклонившегося к нему после благословения Антона Михайловича и крепко поцеловал будущего зятя. — Поцелуйте теперь невесту.
Княжна Лида успела уже вытереть слезы и, вся зардевшись, исполнила приказание отца.
Увы, это уже был не тот — первый поцелуй.
— Прикажите выкатить меня в гостиную — там потолкуем.
Жених и невеста вышли из кабинета. В этот же вечер было решено до времени не объявлять о помолвке, а написать дяде и сестре в Шестово. Княжна Лида принялась писать письма. Князь со своей стороны написал брату. Письма были отправлены с тем же нарочным, который был прислан в город князем Александром Павловичем заказать номер в гостинице «Гранд-Отель» и уведомить князя Дмитрия о визите к нему Николая Леопольдовича Гиршфельда.
Нарочный уехал с вечерним поездом.
Долго, под наплывом новых ощущений, не могла заснуть в эту ночь княжна Лида. Ей представлялось, как обрадуется дядя, узнав о счастии своей любимицы, как будет довольна ее ненаглядная Марго.
Милый, хороший Тоня, как она мысленно называла Шатова, не выходил из ее головы.
Его поцелуи горели на устах.
Наконец, она заснула крепким сном юности, но сладостные грезы не переставали виться над ее золотистой головкой.
Не спал и Шатов.
Такая неожиданно близкая перспектива тихого семейного счастья, этого долго лелеянного им идеала, все еще казалась ему несбыточной мечтой и он с трудом верил в ее действительность.
Сон бежал от него, и картины одна другой заманчивее проносились в его воображении, а вдали, как бы в тумане, нет, нет, да и восставал все еще пленительный, но получивший какой-то мрачный оттенок, образ княжны Маргариты.
XXXI
Жизнь возле смерти
С тяжелой головой, после бессонной и бурно проведенной ночи, около двух часов дня проснулся в гостинице Николай Леопольдович.
Отперев дверь, он позвонил.
Явился лакей.
— Умываться и чаю скорей!
— К вам приходил человек от княжны Шестовой.
— От Лидии Дмитриевны?
— Так точно.
— Ко мне?
— К вам-с. Князь Дмитрий Павлович приказали долго жить.
— Умер?
— Скончались сегодня в ночь, под утро, я уж сбегал поклониться праху, на стол положили. Народищу страсть — весь город, любили их-с очень, хороший человек были, царство им небесное.
Николай Леопольдович остолбенел.
Весть о смерти вообще производит и на черствых людей тяжелое впечатление.
Это зависит от ее субъективности, от сознания неизбежности для каждого из нас переселения туда, «где нет ни печали, ни воздыхания», но где предстоит расплата за все совершенное в «земной юдоли».
Представление о такой окончательной расплате покоится на прирожденной в человеческом разуме идеи возмездия. Оно появляется рано или поздно у всех без изъятия, несмотря на глубокое убеждение иных в безотрадной «нирванне». Биографии величайших атеистов дают тому разительные примеры.
Вспомним Вольтера.
Известие же о переселении в лучшие миры человека, которого мы за несколько часов видели живым, надеющимся, не думающим о скорой разлуке с близкими, не помышляющим о том, что минуты его сочтены, что смерть, грозная, неизбежная, стоит буквально за его спиною — потрясающе.
Оно холодит мозг, мутит воображение.
Быстро одевшись и наскоро выпив стакан чаю, Гиршфельд прежде поспешил все же в банк, а затем в дом князя.
Вся улица около дома была запружена разнокалиберными экипажами, начиная с патриархальных долгушек и кончая венской изящной губернаторской коляской.
Весь город буквально съехался в дом ныне уже покойного т-ского аристократа.
Зала, где лежало на столе бездыханное, одетое в военный мундир тело князя, еще вчера так радушно принявшего Гиршфельда, была битком набита собравшейся на первую панихиду публикой.
Вся аристократия была в сборе, но кроме нее толпились люди и из других слоев т-ского общества, даже самых низших, что доказывало, что город потерял не только князя, но и человека.
Какая-то старушка на дворе искренними горькими слезами плакала и причитала о потере ею ее «родимого князюшки» и «благодетеля».
Гиршфельд протеснился в толпу.
Панихида уже оканчивалась.
По ее окончании, он благоговейно поклонился праху покойного, но взглянуть ему в лицо не посмел.
Среди собравшихся он увидел Кругликова и молча разменялся с ним кивком головы.
Бледный, мрачный Шатов стоял прислонившись к косяку двери, ведущей в гостиную.
Высказанное им вчера Гиршфельду пророчество сбылось так невозможно скоро.
Не успел он вчера же вернуться домой и сесть за работу, как за ним прислали от князя Дмитрия Павловича, с которым сделался второй припадок, сильнее первого.
Он поспешил туда и застал князя близким к агонии.
На коленях, у его постели, в белой юбке и кофте, стояла онемевшая от неожиданности случившегося, от инстинктивного предчувствия близкой потери, княжна Лида.
Роскошные распущенные волосы золотой волной падали на ее спину.
Ее позвали в тот момент, когда она делала свой ночной туалет.
— Вы пришли… это хорошо… не как доктор… а как будущий ее муж! — слабым голосом проговорил больной и повел уже затуманившимся взглядом в сторону дочери. — Как доктор… не надо… умираю…
Шатов держал князя за руку.
Пульс больного указывал на отлетающую жизнь.
Глаза Антона Михайловича наполнились слезами. Он отвернулся, чтобы скрыть их от больного, но не смог вымолвить неправды — слова утешения. Как врач, он видел, что помощь бессильна.
— Благословить… — прошептал больной. Шатов понял и опустился на колени рядом с Лидой. Больной сделал неимоверное усилие и положил на их головы свои руки.
В это время в дверях спальни появился священник — этот врач души, никогда не приходящий поздно.
Шатов встал и поднял свою невесту, которая машинально, как бы в забытьи, рука об руку вышла с ним из спальни умирающего отца.
Он привел ее в гостиную и усадил на то самое кресло, с которого так недавно, только третьего дня, она убежала к отцу сообщить ему о первом ее шаге в новую полную жизнь, о решимости исполнить первый долг женщины — стать любящею женою, а теперь в соседней комнате этот ее отец и друг, благословивший ее на этот акт, отдавал последний долг в своей оканчивающейся жизни.
Священник совершил таинство.
Их снова позвали к постели князя.
Княжна Лида послушно дала Шатову снова повести себя за руку.
На столике, около постели князя, лежал вынутый священником из стоявшего в углу киота образ в золотой ризе — тот самый, которым благословляли князя Дмитрия к венцу.
Тут же лежало снятое им с руки, с помощью священника, его обручальное кольцо.
— Исполняя последнюю волю вашего батюшки, я благословлю и обручу вас, — сказал священник вошедшим.
— Да, да, благословить… — чуть слышно произнес умирающий.
— Кольцо вашей покойной матушки у вас на руке. Снимите и дайте его мне, — обратился служитель алтаря к княжне Лиде.
Та видимо не поняла ничего.
Священник взял ее руку и снял сам гладкое золотое кольцо.
Благословение и обручение свершилось.
Священник удалился.
Княжна Лида снова опустилась на колени у постели отца.
Шатов стоял рядом.
— Простите… положите в Шестове, рядом с женой… — еле произнес князь.
Княгиня Станислава Владимировна Шестова была похоронена в фамильном склепе.
— Не оставляйте, сохраните…
Князь перевел с Шатова свой угасающий взгляд на дочь.
Раздался последний вздох.
Князя Дмитрия Павловича не стало.