Мимо пролетал журавль с рыбиной в длинном клюве, и вдруг уронил ее в речной ил близ лагеря аргонавтов, испустив резкий и горестный крик, а затем — что-то забормотал.
Ясон спросил Мопса:
— Мопс, что говорит этот журавль?
Мопс ответил:
— Он говорит: «Увы, увы, разрублен на кусочки… разрублен на кусочки… их никто и никогда не соберет!» Но изливает птица Артемиды свою скорбь или пророчествует для нас, я, право, не знаю.
Линкей сказал:
— Если и вправду таковы слова журавля, они не могут относиться к упавшей рыбе, которая, хотя и мертва, но на куски не разрублена. Мое мнение таково, эта птица умышленно открыла клюв, чтобы уронить рыбу и обратиться к нам; следовательно, слова ее были пророческими.
— Давайте подождем другого знака, — сказал Мопс. — И пусть никто из нас не шевелится, пока он не явится.
Они ждали в молчании, и вскоре большой косяк рыбы, наподобие сардин, прошел мимо скамьи, на которой сидела Медея, взволновав воду хвостами. Это и был, очевидно, ожидаемый знак, но никто не мог его ясно прочесть, хотя Аталанта заметила, что в Фессалии сардина посвящена Артемиде, точно так же, как Журавль — Артемиде Делосской, и, судя по этому, богиня передала Медее знак своего покровительства.
Меланион, сын Фрикса, согласился с этой точкой зрения. Он сказал:
— Артемида хорошо известна в этих краях. Два посвященных ей острова лежат чуть дальше вдоль берега напротив малых протоков реки, называемых Тысячью протоков.
Вестник Эхион положил конец спору.
— Что проку, — сказал он, — терзать свой ум догадками и предположениями. Давайте удовольствуемся тем, что запомним крик журавля и волнение сардины. Возможно, завтра нам откроется смысл и того, и другого предзнаменования.
Они завернулись в свои плащи и одеяла и уснули; но незадолго до рассвета Ясону привиделось, что он разодрал ногтями спелый гранат и пролил алый сок на свою рубаху и на одеяние Медеи. А Медее тем временем приснилось, будто они с Ясоном, войдя вместе в хижину, бросили огромного, размером с человека, рака в котел с кипящей водой, и что покраснели и рак, и вода; а Ясон вытащил из воды рака и вырвал ему глаза, обрубил мечом нижние суставы всех его конечностей и рассеял их снаружи во тьме, крича голосом, похожим на журавлиный: «Разрублен на кусочки, разрублен на кусочки, их никто и никогда не соберет!»
Они с Медеей спали на некотором расстоянии друг от друга, но охваченные общим ужасом, оба вскочили в единый миг. Они не посмели снова уснуть, но сразу же очистились проточной водой и бодрствовали, пока не настало время завтрака.
Второй день прошел без событий, хотя первые же часы его предвещали зло: небо заволокло тяжелым туманом, а солнце поднялось, словно киноварный шар, и не явилось во всем своем великолепии много спустя после того, как они позавтракали. Около полудня на третий день, когда, устав грести, они приблизились к началу дельты, флотилию Апсирта внезапно вынесло на них из-за лесистой возвышенности в месте, где река делала резкий поворот.
Силы были неравны: один корабль против шести, и Ясон немедля отдал приказ:
— Все — на борт, грести, не жалея сил!
«Арго» шел впереди погони примерно на пятьсот шагов, и это расстояние удвоилось, когда догорел день, потому что Меланион, который правил, хорошо знал, как воспользоваться извилистыми течениями; но все шесть кораблей разъяренно гнались за ними.
Аргус подозвал к себе Ясона и сказал, едва дыша, ибо не переставал грести:
— За следующей излучиной, как я заметил нынче утром, — протока или заводь, которая, если я не ошибаюсь, сообщается с устьем. В любом случае, она вытекает из Фенхелева пролива, а не впадает в него. Давай-ка быстро туда свернем, и надеюсь, колхи поспешат к морю, не заметив, что мы изменили курс.
Ясон спросил Меланиона:
— Ты знаешь, где выход из этой протоки!
Меланион ответил:
— Увы, я так и не спросил!
Ясон, взмолившись Афине, чтобы та взяла корабль и его самого под свою защиту, принял решение.
— Правь в ближайшую протоку направо, — приказал он.
Бурное течение подхватило «Арго» и понесло за излучину. Когда корабль снова очутился на прямом участке реки, справа показалась протока, ее узкую горловину окаймляли заросли тростника. Меланион уверенно направил туда «Арго» и, сделав несколько энергичных гребков, экипаж поднял из воды весла как можно тише, предоставив кораблю скользить в укрытие за тростниковыми джунглями. Они слышали позади неистовые крики своих преследователей, похожие на птичьи, и мерный плеск весел — это колхские корабли один за другим проходили вниз по течению.
Они двигали бровями и говорили шепотом. Меланион сказал:
— Это может быть не протока, а тупик. Течение такое медленное, что я сомневаюсь, сообщается ли она с Чистым устьем, где вода бежит быстро. Предлагаю подождать, пока колхи не обогнут следующую излучину ниже по течению и немедленно подняться вверх на шесть миль. Затем мы сможем подняться на веслах по узкому притоку, который впадает в Фенхелев пролив с противоположного берега; мне сказали, что двадцать или тридцать миль спустя он сообщается с безымянным северным рукавом реки, который разбивается на бесчисленные малые протоки, Тысячу Устий, и проходит за островами, посвященными Артемиде, о которых я говорил вчера. Если мы последуем этим курсом, колхам нас не поймать.
Ясон спросил:
— Кто одобряет предположение, которое сделал Меланион?
Авгий Элидский сказал:
— Лично я — нет. Я смертельно устал. Я не смогу грести еще милю, даже полмили — разве что вниз по течению. Кормчему легко говорить то, что сказал Меланион, но в такую душную погоду сердце не выдержит, я не смогу снова состязаться с течением, которое так сурово испытывало нашу силу нынче утром. Он говорит, шесть миль. И что потом? Еще двадцать или тридцать миль, и все — против течения, по узкому и бурному притоку? Нет, нет! Вода в протоке, по которой мы идем, может, и медленно бежит, но в нужном направлении, а именно — к морю. Она выведет нас в безопасное место еще до того, как стемнеет, я в этом не сомневаюсь. Затем, как только мы выйдем в соленые воды, пусть сыновья Северного Ветра воззовут к своему отцу с молитвами и обещаниями; мы поднимем парус и через пять дней помчимся через Босфор. Мы не можем позволить себе задерживаться или опять идти вверх по течению. Наши враги, как только достигнут устья Фенхелева и нигде не найдут наших следов, растеряются. Им неоткуда будет узнать, бежали ли мы от них, покинув главное русло, бросили свой корабль или укрыли его где-нибудь в тростниковой чаще, и теперь ждем возможности выскользнуть мимо них в море под покровом ночи.
Авгий говорил с таким пылом, что убедил Ясона и всех своих спутников, за исключением Идаса и Меланиона.
Идас, обернувшись и воззрившись на Авгия, но обращаясь ко всем присутствующим, сказал:
— Жаль, господа мои, что вас так легко убедил малодушный Эпий. «Мужчина рождается при свете луны», как я часто вам говорил. Но я корю его отца, а не его самого, за его трусость и леность, и я вам расскажу почему. Моя дорогая матушка Арена (по имени которой мой отец Афарей назвал наш город) явилась навестить Гермиону, жену Элея, когда та ожидала, что вот-вот разрешится своим первенцем. Ночь выдалась безлунная, и поэтому моя матушка сказала Гермионе: «Дорогая двоюродная сестра, во имя неба умоляю тебя не рожать до завтрашней ночи, когда появится молодой месяц. Ведь ты знаешь пословицу: „Мужчина рождается при свете луны“, и мне будет исключительно жаль тебя, если ты родишь своему храброму мужу Элею головастика вместо сына». Гермиона пообещала не делать ничего, что могло бы ускорить роды. Однако в тот же день Аполлон, который ненавидел Элея, как он ненавидит втайне всех жрецов Солнца за то, что они не отождествляют с ним своего бога, послал мышь, которая взбежала по ноге Гермионы до самого бедра, заставила ее невольно вскрикнуть, и сразу же начались схватки. Моя матушка Арена крикнула Гермионе: «Быстро — в постель, дорогая двоюродная сестра, лежи тихо, не говори ни слова, а я задержу роды до завтрашней ночи». И вот моя матушка завязала волосы, свои длинные светлые косы, хитрыми узлами, связала вместе подолы своего одеяния и плаща, сделала девять узлов на своем янтарном ожерелье, а затем молча села, скрестив ноги и крепко сцепив пальцы у дверей в покои Гермионы. Это — верные чары, те самые, которыми воспользовалась злобная мать на царя Сфенела, чтобы задержать рождение Геркулеса и тем самым воспрепятствовать осуществлению пророчества. Она сидела там всю ночь, испытывая большие неудобства, и Гермиона в душе не переставала ее благодарить, ибо схватки делались все слабее и слабее; но говорить она не могла, страшась разрушить чары. А моя мать все сидела, скрестив ноги, и никому не позволяла ступить через порог. Чары разрушил Элей, когда рано утром вернулся с охоты. Он обнаружил, что моя мать сидит у дверей его спальни, и пожелал войти, чтобы взять из сундука свежее белье, но моя мать бросила на него взгляд Горгоны. Он был глуп и нетерпелив и громко закричал через дверь: «Гермиона, Гермиона, дай мне чистую полотняную рубаху и подштанники! Я промок до костей». Гермиона не посмела ответить или подняться с постели, боясь разрушить чары, и Элей, внезапно рассердившись, схватил мою мать за локти и отбросил в сторону. Затем ворвался в спальню и принялся бранить Гермиону. Он спросил: «Что такое, жена, что с тобой? Почему ты не впускаешь своего дорогого мужа в его собственную спальню, когда он возвращается домой, промокший до костей с охоты на вепря?» Схватки тут же возобновились, и Авгий родился до ночи, когда появился молодой месяц, и вот вы видите, каков он — а все из-за свежей полотняной рубашки и подштанников! Мне жаль, господа мои, что этот малодушный Авгий убедил вас оставить весла, ведь стоит нам как следует ими поработать, мы ускользнем от колхского флота.