Репутация этого района не волновала Мигеля, собственно, он даже решил, что она будет служить ему защитой, пока он будет планировать операцию, доставать деньги из тайных фондов и собирать свою небольшую команду. Эта команда, состоящая из семи человек, включая самого Мигеля, была подобрана еще в Боготе.
Хулио, который в этот момент вел наблюдение за Слоуном, и Сокорро, единственная женщина в группе, были колумбийцами, “агентами по требованию” “Медельинского картеля”. Несколько лет назад оба были засланы в Соединенные Штаты под видом иммигрантов с единственной инструкцией — осесть там и ждать, пока их услуги не понадобятся в связи с торговлей наркотиками или для другой преступной цели. И вот сейчас их время пришло.
Хулио был специалистом по связи. Сокорро за период ожидания окончила курсы медицинских сестер.
Но она была связана не только с “Медельинским картелем”. Через друзей в Перу она познакомилась с ультрареволюционной организацией “Сендеро луминосо” и стала агентом этой организации, выполнявшим отдельные поручения в США. Такое сочетание политических мотивов со стремлением к наживе через преступление стало обычным явлением среди латиноамериканцев, и теперь в предстоящей операции Сокорро играла также роль наблюдателя от “Сендеро луминосо”.
Трое из четверки были колумбийцами, выступавшими под фиктивными именами: Рафаэль, Луис и Карлос. Рафаэль был механик и вообще мастер на все руки. Луиса отобрали за высокую квалификацию шофера: он лихо умел уходить от преследования, особенно с места преступления. А Карлос был молодой, смекалистый — это он организовал наблюдение за домом Слоуна на протяжении последнего месяца. Все трое свободно говорили по-английски и неоднократно бывали в США. Сейчас они приехали в страну по подложным паспортам, не зная друг друга. Им была дана инструкция явиться к агенту “Медельинского картеля”, который подобрал для Мигеля конспиративный дом, а затем получать указания уже непосредственно от Мигеля.
Последним в группе был американец, которого в этой операции звали Баудельо. Мигель не доверял Баудельо, однако знания и умение этого человека были необходимы для успеха дела.
Сейчас, в Хакенсаке, во временном оперативном центре колумбийской группы, Мигель, подумав о ренегате-американце Баудельо, почувствовал досаду. К этому примешивалась злость на Хулио: надо же было допустить такую оплошность — сообщить открытым текстом по телефону о случившемся, находясь у самого дома Слоуна. Не опуская трубки, стараясь совладать с собой, Мигель обдумывал, что сказать Хулио.
В сообщении наблюдателей говорилось, что к дому Слоунов несколько минут назад подъехал мужчина лет семидесяти пяти с чемоданом — по словам Хулио: “Похоже, надолго”.
До своего отъезда из Боготы Мигель получил всеобъемлющие сведения о семействе Слоуна, которыми лишь в известной мере поделился с остальными. В полученном им досье значилось, что у Кроуфорда Слоуна есть отец, и описание приехавшего с чемоданом человека соответствовало ему. Мигель рассудил: “Ну, если старик приехал повидать сына, это, конечно, помеха, но не более того. До конца дня отца почти наверняка придется убрать, но это же не проблема”.
И, нажав на кнопку передачи в радиотелефоне, Мигель приказал:
— С синим пакетом ничего не предпринимать. Сообщать только новые цены. — “Новые цены” означало “изменение ситуации”.
— Понял, — коротко ответил Хулио.
Положив трубку радиотелефона, Мигель взглянул на часы. Было без малого 7.45. Через два часа все семь членов его группы будут на месте и начнут действовать. Последующие шаги были тщательно спланированы, все осложнения предусмотрены, меры предосторожности приняты. Когда операция начнется, возможно, придется прибегнуть к импровизации, но в незначительной мере.
Откладывать же операцию ни в коем случае нельзя. За пределами Штатов уже приведены в готовность силы, которые включатся в дело вслед за ними.
Глава 9
Энгус Слоун умиротворенно вздохнул, поставил на стол чашку, из которой пил кофе, и промокнул салфеткой серебристо-седые усы.
— Решительно заявляю, — сказал он, — что во всем штате Нью-Йорк никому сегодня утром не подавали лучшего завтрака.
— И никому не подавали завтрака с большим содержанием холестерина, — заметил его сын из-за раскрытых страниц “Нью-Йорк тайме”, которую он читал по другую сторону стола. — Ты что, не знаешь, что жареные яйца — это плохо для твоего сердца? Сколько ты их съел? Три?
— Ну кто же считает? — сказала Джессика. — К тому же яйца тебе вполне по карману, Кроуф. Не хотите еще, Энгус?
— Нет, спасибо, моя дорогая. — Старик, живой, румяный (ему только что исполнилось семьдесят три года), ласково улыбнулся Джессике.
— Три яйца — это же немного, — сказал Никки. — Я как-то видел фильм про тюрьму на Юге. Какой-то человек съел там за один присест пятьдесят яиц.
Кроуфорд Слоун опустил “Тайме” и сказал:
— Этот фильм называется “Люк, Холодная Рука”. В нем снимался Пол Ньюмен, и вышел этот фильм в шестьдесят седьмом году. Я уверен, что на самом деле Ньюмен не съел столько яиц. Он прекрасный актер и сумел так сыграть, что убедил зрителей.
— Тут к нам как-то заходил коммивояжер, торгующий “Британникой”, — сказала Джессика. — Он хотел продать нам энциклопедию. И не сумел убедить: я сказала, что у нас одна уже есть, причем живая.
— Ну что я могу поделать, — откликнулся ее муж, — если у меня в голове застревают факты? Но они, правда, как пух. Никогда не знаешь, что прилипнет к памяти, а что улетит.
Вся семья сидела в светлой веселой комнате рядом с кухней, где они обычно завтракали. Энгус приехал полчаса назад, сердечно поцеловал невестку и внука и несколько официально поздоровался за руку с Кроуфордом.
Напряженные отношения между отцом и сыном, иногда переходившие в раздражение у Кроуфорда, существовали давно. Объяснялось это главным образом разницей в представлениях и понятиях о ценностях. Энгус никак не мог примириться с безнравственностью в обществе, начавшей проявляться у большинства американцев в шестидесятых годах. Энгус искренне верил в “честь, долг и флаг”, он считал, что его соотечественники должны по-прежнему быть безоговорочными патриотами, какими они были во вторую мировую войну — пик жизни Энгуса, о чем он готов был вспоминать ad infinitum[10]. Одновременно он критически относился ко многим умозаключениям сына в его комментариях — умозаключениям, считавшимся ныне нормальными и даже прогрессивными.
Кроуфорд, со своей стороны, нетерпимо относился к образу мыслей отца, которые считал устарелыми, его нежеланию учитывать расширение познаний во всех областях — особенно в области науки и философии — за четыре с лишним десятилетия, прошедших со времени второй мировой войны. К этому примешивалось и еще одно обстоятельство — самовлюбленность Кроуфорда (хотя сам он никогда в жизни не употребил бы этого слова): он считал, что достиг вершины профессионализма и его суждения о мировых проблемах и условиях человеческого существования вернее, чем у всех остальных.
Хотя день еще только начинался, уже было ясно, что пропасть между Кроуфордом и его отцом отнюдь не сократилась.
Как уже не раз говорил Энгус — и повторил сейчас, — он всю жизнь любил приезжать рано утром. Поэтому он накануне прилетел из Флориды в аэропорт Ла-Гуардиа, переночевал у приятеля по “Американскому легиону”, который жил недалеко от аэропорта, затем на рассвете прибыл в Ларчмонт на автобусе, а потом взял такси.
Слушая уже знакомые объяснения отца, Кроуфорд воздел глаза к потолку, тогда как Джессика, улыбаясь и кивая, словно ни разу не слышала всего этого раньше, приготовила Энгусу его любимую яичницу с беконом, а для себя и своих двоих мужчин подала более здоровую пищу.
— Что касается моего сердца и яиц, — сказал Энгус (ему порой требовалось несколько минут, чтобы осознать услышанное и отреагировать), — то я считаю, коль скоро мой будильник столько лет протикал, я могу не волноваться насчет холестерина. К тому же мое сердце вместе со мной побывало в жарких переделках и выжило. Я бы мог кое-что об этом вам порассказать.
10
до бесконечности (лат.)