Бретт Дилозанто рассмеялся. Он и без того был весьма колоритной фигурой – длинные, подстриженные по последней моде волосы, спускавшиеся до подбородка баки и аккуратная вандейковская бородка; сегодня к тому же на нем была розовая рубашка с сиреневым галстуком, брюки и туфли в тон галстука и белый кашемировый пиджак.
– Нравится, а?
Охранник ответил не сразу. Это был уже седеющий бывший солдат, раза в два старше Бретта.
– Скажем прямо, сэр, другого такого не встретишь.
– Единственная разница между вами и мной. Эл, то, что я сам придумываю себе униформу. – И спросил, кивнув на дверь конструкторского бюро:
– Много там сегодня народу?
– Да все те же, что и всегда, мистер Дилозанто. Ну, а что там происходит – не знаю, потому что, когда я пришел, мне сказали: “Повернись спиной к двери и гляди прямо перед собой”.
– Вы разве не знаете, что там “Орион”? Вы же наверняка видели машину.
– Да, сэр, видел. Когда приезжали шишки для приема, ее ведь перевели в демонстрационную.
– И как она вам показалась?
Охранник улыбнулся.
– Сейчас скажу, мистер Дилозанто, как она мне показалась. По-моему, она вся в вас.
Бретт вошел в здание, и дверь плотно закрылась за ним. “Ничего удивительного, если это в самом деле так”, – подумал он.
Немалая толика его жизни и таланта ушла на создание “Ориона”. Порой, подводя итоги, Бретт думал: не слишком ли много он ему отдал? Не одну сотню раз он входил в эту самую дверь на протяжении насыщенных лихорадочной работой дней и долгих, мучительных ночей, пока из эмбриона идеи родилась готовая машина.
Он с самого начала принимал участие в ее разработке.
Задолго до того, как в конструкторских бюро началась работа над “Орионом”, Бретт и другие дизайнеры засели за изучение статистики рынка, роста населения, экономики, социальных изменений, возрастных групп, потребностей, тенденций моды. Был установлен лимит стоимости. Затем возникла идея создания принципиально новой модели. Несколько месяцев ушло на заседания, на которых плановики, дизайнеры и инженеры вырабатывали принципы создания будущей машины. После этого инженеры сконструировали силовой агрегат, в то время как дизайнеры – и в их числе Бретт – мечтали, потом остановились на чем-то конкретном, и “Орион” стал принимать определенные формы и очертания. Пока шел этот процесс, надежды вспыхивали и гасли; планы претворялись в жизнь, ломались, снова выправлялись; сомнения возникали, утихали, снова возникали. Сотни людей принимали участие в создании модели, во главе же их стояло человек пять-шесть.
Дизайнеры продолжали без конца что-то менять: одни изменения были продиктованы логикой, другие шли от интуиции. Затем начались испытания. И вот наконец начальство дало согласие запустить машину в производство – слишком рано, как всегда считал Бретт, – и дело закрутилось. Теперь, когда “Орион” уже значился в планах выпуска, оставалось меньше года до самого решающего испытания – примет его публика или нет. И все это время Бретт Дилозанто больше, чем кто-либо из дизайнеров, вкладывал в “Орион” свои идеи, свои силы, свое художественное чутье.
Бретт и Адам Трентон.
Собственно, из-за Адама Трентона Бретт и находился в это утро здесь, приехав в центр гораздо раньше обычного. Они собирались вместе пойти на автодром, но Адам только что сообщил, что задерживается. Бретт, человек, менее подчинявшийся трудовой дисциплине, чем Адам, и предпочитавший вставать поздно, разозлился: ну чего ему без толку пришлось так рано встать? Потом решил, что, раз уж так получилось, он побудет наедине с “Орионом”. И сейчас, открыв внутреннюю дверь, он вошел в главное Конструкторское бюро.
В нескольких ярко освещенных местах шла работа над гипсовыми модификациями “Ориона” – спортивным вариантом, который должен появиться года через три, “универсалом” и другими разновидностями первоначальной модели, которые – кто знает! – могут пригодиться в будущем.
Сам “Орион”, который предполагалось выпустить на рынок только через год, стоял под прожекторами в глубине помещения на мягком сером ковре. Бретт с возрастающим чувством радостного волнения направился к машине – собственно, чтобы вновь ощутить это чувство, он сюда и пришел.
Модель была небесно-голубого цвета, небольшая, компактная, изящной, вытянутой формы. У нее, по словам тех, кто работал в отделе сбыта, был этакий “подобранный, обтекаемый вид”, явно заимствованный у ракеты, отчего она казалась функционально полезной, но в то же время элегантной и стильной. В ней было немало коренных новшеств. Конструкторы впервые создали машину с круговым обзором выше пояса. Автомобилестроители десятки лет говорили о том, чтобы сконструировать машину со стеклянным верхом, и робко экспериментировали в этом направлении. И вот теперь в “Орионе” была осуществлена эта идея, причем машина нисколько не потеряла в смысле прочности. В прозрачную стеклянную крышу были вмонтированы почти невидимые, тонкие вертикальные силовые элементы из высокопрочной стали, которые незаметно пересекались и сходились наверху. В результате “оранжерея” (термин, изобретенный дизайнерами для обозначения верха автомобиля) получилась более прочная, чем у обычных машин, что подтверждала целая серия испытаний в аварийных условиях – столкновений и кульбитов. Скат – угол, под которым крыша скошена по отношению к вертикали, – предусматривался мягкий, так что оставалось достаточно места для головы. Не менее просторно было и внизу, ниже пояса, что казалось совсем уж удивительным для столь маленькой машины, – она была лихо спланирована, но не производила странного впечатления, так что “Орион” со всех точек зрения радовал глаз.
Внутри – Бретт это знал – инженеры тоже придумали немало новшеств. Самое примечательное: замена обычного карбюратора от примитивных моторов электронной подачей топлива. Одной из функций компактного компьютера, который установят на “Орионе”, как раз и будет контроль за системой подачи топлива.
Однако сейчас в конструкторском бюро Х стоял лишь макет без какой-либо механической начинки – плексигласовая коробка, отлитая в той же форме, что и первоначальная гипсовая модель, но так, что даже самый внимательный глаз не мог бы заметить, что в свете прожекторов стояла не настоящая машина. Она была установлена для сравнения с другими моделями, которые появятся позже, а также для того, чтобы ответственные сотрудники компании приходили сюда, думали, волновались и лишний раз убеждались, что не зря верят в нее. А верить в нее было очень важно. Не только огромные суммы принадлежащих акционерам денег, но и карьера, и репутация всех, кто связан с “Орионом”, начиная с председателя совета директоров вплоть до самого скромного служащего, зависели от того, как будут крутиться колеса “Ориона”. Совет директоров уже ассигновал сто миллионов долларов на внедрение машины в производство, и немало миллионов будет, по-видимому, еще вложено, прежде чем она поступит на рынок.
Бретт вдруг вспомнил: кто-то однажды сказал про Детройт, что “там играют азартнее, чем в Лас-Вегасе, и ставки там выше”. Мысль о Детройте вернула Бретта на землю и напомнила, что он еще не завтракал.
Когда Бретт вошел в столовую для дизайнеров, там уже сидело несколько человек. Он не стал делать заказ через официантку, а направился прямо на кухню, где, пошутив с отлично знавшими его поварами, уговорил их приготовить ему особый омлет, какого не бывает в меню. Затем он присоединился к своим коллегам, которые завтракали за большим круглым столом.
Сегодня здесь было двое посторонних – студенты из колледжа дизайна при Лос-Анджелесском центре искусств, который всего пять лет назад окончил сам Бретт Дилозанто. Один из студентов, задумчивый юноша, что-то рисовал ногтем на скатерти; его спутницей была девятнадцатилетняя девушка с живыми глазами.
Посмотрев вокруг, чтобы удостовериться, что у него есть слушатели, Бретт возобновил со студентами разговор, который они вели накануне.
– Если вы приехали сюда работать, – обратился он к ним, – вам надо создать у себя в мозгу что-то вроде фильтровальных установок, чтобы они не пропускали всякие замшелые идейки, которые будут вам подкидывать наши старики.