Итак, утром 23 июня 1944 года наш черный лимузин въехал в крепостные ворота Терезиенштадта, украшенные поучительной надписью «Труд делает свободным». Карл встречал нас у входа, сопровождаемый неприятным длинноносым типом в кургузом пиджаке и неглаженных брюках. Занятый беседой с фон Тадденом, Рам не успел предупредить меня, и я по ошибке пожал длинноносому руку. Это оказался глава местного самоуправления. До сих пор меня преследует противное ощущение его влажной ладони. Помню ли я его фамилию? Нет, его фамилию я забыл…а почему вы спрашиваете? Это имеет какое-то значение? Как? Эпштейн?.. Да-да, вот сейчас я припоминаю… по-моему, в итоге этот тип оказался жуликом, как и все они: мухлевал со списками депортируемых в Аушвиц-Биркенау. Карл вынужден был его сменить на кого-то другого. Погиб вместе с семьей? — Ага… видимо, казнен… Что ж, это объяснимо — в военное время мошенничество карается особенно строго.
Но, поверьте, весь этот предмет не стоит столь пристального внимания. Позвольте мне лучше рассказать о самом Терезиенштадте в тот июньский день 44-го. Когда я говорил о произведении искусства, созданном административным талантом Карла Рама, я нисколько не преувеличивал. Весь городок цвел и благоухал; повсюду виднелись клумбы с цветами, в парках играли дети, магазины ломились от изобилия продуктов. Свежие овощи, фрукты, сладкая черешня, кондитерские изделия на витринах кафе. Конечно, я не был настолько наивен, чтобы полагать, что мы видим повседневную реальность терезиенштадтской жизни. Большую часть всего этого наверняка завезли накануне нашего приезда. Но, послушайте, перед любым инспектором всегда предстает сильно приукрашенная картина. И это нормально. Обычно приходится рассуждать примерно таким образом: «Так, возьмем выставленное на витрину количество продуктов и поделим его пополам — это и будет истинным положением вещей».
Так вот, даже если разделить увиденное нами в Терезиенштадте не пополам, а на десять, то и тогда он останется богаче любого провинциального немецкого городка. А на разбивку клумб и благоустройство парков, без сомнения, потребовалась не одна неделя. На подходе к центральной площади в ноздри нам ударил запах свежевыпеченного хлеба из близлежащей пекарни. Рам пригласил попробовать — вкус полностью соответствовал запаху; пекари явно использовали муку самого высшего сорта. На самой Марктплац симфонический оркестр играл Брамса. За столиками открытого ресторана сидели люди. Работал банк. Магазины продавали одежду и обувь.
Затем мы посетили фабрику, где они клеили коробки в просторном светлом цеху с высокими потолками. Еще на лестнице мы услышали пение — они пели, Ваша честь! Пели веселую тирольскую песенку! Станет ли это делать человек, с которым плохо обращаются? Или, тем более, обреченный на смерть? Нонсенс! Далее нас повели в жилые помещения. Датчан в первую очередь интересовали условия проживания бывших сограждан. Конечно, их комнаты на двоих сильно уступали президентскому «люксу» берлинского отеля «Амбассадор», но жаловаться на отсутствие удобства тоже не приходилось: нормальная мебель, занавески на окнах, полки с книгами, горшки с цветами. В санитарных узлах умывальники сверкали свежим фаянсом, блестели никелем новенькие водопроводные краны.
Люди выглядели слегка испуганными и говорили мало, зато непрерывно улыбались. И никаких жалоб, даже намеком, даже легким подмигиванием — ничего. Единственная жалоба поступила от самого коменданта. Мы как раз навещали детский сад, где по стенам игровой комнаты с большим количеством игрушек были развешаны картинки, изображающие животных с детенышами: утку с утятами, собаку со щенками, слониху со слоненком. Карл остановился около картинки с изображением тигрицы и, подозвав сопровождавшего нас длинноносого еврея, принялся распекать его: дети могли испугаться хищника! Длинноносый слушал и подобострастно кивал; на лбу у него выступили капельки пота. От него дурно пахло, и я попросил Рама продолжать осмотр.
Под конец нас пригласили на представление детской оперы, и тут я вспомнил про джаз.
— Карл, говорят, тут имеется джаз-банд, — сказал я коменданту. — Если это так, то нельзя ли…
Карл рассмеялся:
— Чего-чего, а банд у нас хватает. Есть и джаз. Они называют себя «Гетто-Свингерс». Если хочешь, пожалуйста. Я дам тебе сопровождение.
Он подозвал помощника — симпатичного вахтмана, и мы отправились вдвоем на Марктплац. Остальные остались слушать оперу.
— Посидим пока в кафе, — сказал вахтман. — Я послал за музыкантами. Сейчас прибегут. Сегодня все в полной готовности. — И подмигнул.
Действительно, организаторский гений Карла чувствовался в каждой детали. Но в кафе мне идти не хотелось — в памяти сразу ожили рассказы Бюргера о тифозных вшах.
— Я предпочитаю слушать на открытом воздухе, — сказал я вахтману и опустился на скамью в середине площади. Вахтман почесал в затылке и побежал организовывать переноску пианино.
Меньше, чем через четверть часа «Гетто-Свингерс» уже играли передо мной и играли замечательно. Их было пятеро: трубач, два саксофониста, бас и пианист.
Никогда до того мне не приходилось слышать столь превосходного исполнения. Правда, к тому времени мой джазовый опыт ограничивался пластинками Гудмена и Дюка и десятком-другим концертов в женевских и парижских залах, где танцевали линди-хоп. Терезиенштадский квинтет играл в манере Каунта Бейси, свингуя легко и грациозно, не насилуя слух чрезмерными, до грубости, импровизациями, которыми часто увлекаются начинающие джазмены. В их игре присутствовала такая элегантность, такой утонченный вкус, что я даже забыл, где я нахожусь и, закрыв глаза, отдался волшебным волнам свинга. Большая часть мелодий была мне знакома, пока «Гетто-Свингерс» не перешли к импровизациям на основе латинской музыки. Я никогда не любил румбу, находя ее вульгарной. Но тогда, на Марктплац, облагороженная чудесной джазовой обработкой, она звучала просто чудесно. Особенно мне понравился один номер, запомнившийся необыкновенно чувственной и красивой фортепианной импровизацией.
По окончании программы я подозвал к себе пианиста. Он совсем не походил на еврея — высокий, светловолосый молодой человек с печальными голубыми глазами. Пожалуй, лишь эта, слегка дегенеративная печаль и выдавала его национальную принадлежность.
— Что это вы такое играли? — спросил я и напел.
— А! — сказал он. — Эль Манисеро. Кубинская румба. Вам понравилось?
— Я хотел бы послушать это еще раз, — сказал я, не вдаваясь в излишние обсуждения. — Вы сыграете?
Последний вопрос был из разряда риторических — я и представить себе не мог, чтобы они отказались. В конце концов, не забывайте — мы находились не где-нибудь в Карнеги-холл, а на главной площади Терезиенштадта. Тем неожиданнее для меня оказался его ответ.
— Сыграем, — сказал он. — Но с одним условием. Сначала вы меня выслушаете.
Я просто открыл рот от удивления, а наглец продолжал, пользуясь моим замешательством.
— Вы из «Красного Креста», я знаю… — он говорил очень быстро, но внятно. — Вы должны понимать: здесь все инсценировано. Попробуйте открыть краны в умывальных — вода не потечет… трубы не подведены, просто прилеплены раковины прямо к стене. Чтобы освободить место для показанного вам жилья, тысячи людей депортированы в Биркенау. Мебель поставили несколько дней назад. Завтра же всех вернут на нары — зайдите в бараки… там люди спят в четыре яруса… духота, вши, тиф, голод… Продукты завезены вчера вечером, и нам запрещено их покупать. Их увезут сразу же после вашего отъезда. Парки были открыты три недели назад, и все это время детей заставляли репетировать счастливое детство на лужайке…
Я беспомощно оглянулся. Вахтман, как назло, дремал на вечернем солнце метрах в пятидесяти. Крикнуть? Нет? Поди знай, а вдруг у этого сумасшедшего нож? Я чувствовал исходящую от него угрозу.
— Люди запуганы… за любую жалобу, даже намек, нам угрожают страшными пытками. У большинства тех, кого вам показывали, в заложниках жены и дети. Попросите, чтобы вам показали местную тюрьму. И виселицы. И крематорий. Тут ежедневно казнят и мучают. А потом сжигают и просеивают пепел — чтобы найти золото из зубных коронок. Золото из зубов!